Сердце пропускает удар, и я откидываюсь в кресле, массируя виски.
Чертыхнувшись, запрокидываю голову, слепо разглядывая линии на потолке.
Дерьмо…
Я знала, что подозрения оправдаются. Всё указывало на это. Но внутри, где-то глубоко-глубоко, была какая-то глупая, нерациональная надежда на чудо.
И вот она рухнула. Сгорела, истлела и развеялась по ветру прахом.
Я уже знаю, как Марина на это отреагирует. Знаю, потому что сама реагировала так же.
Марина молодая. Она хочет детей.
Противоречия пульсируют в голове. Как врач я понимаю, что нужна радикальная операция. Но как женщина…
Я знаю, что это такое — осознание того, что твой организм больше не способен дать тебе то, что должно быть твоим по праву. Что у тебя отнимают не просто орган, а возможность, мечту. Целую часть тебя.
Чёртово онко. Чёртово безжалостное онко. Оно никогда не спрашивает, приходит без приглашения и переворачивает всё с ног на голову.
В дверь стучат.
Быстро выпрямляюсь в кресле, стараясь собрать себя в единое целое. Делаю глубокий вдох. Натягиваю на лицо выражение профессионального спокойствия.
— Да, войдите.
Дверь приоткрывается.
Марина входит, аккуратно садится на самый краешек стула напротив, ставит сумку рядом. Подрагивающими пальцами разглаживает невидимые складки юбки. Ставит сумку на колени, снова отставляет и опять проходится ладонями по юбке.
Поднимает на меня взгляд.
В её глазах — растерянность, страх и надежда, которую мне сейчас предстоит растоптать.
— Евгения Сергеевна, вы уже получили результаты моей биопсии?
— Да.
Тишина.
Она разрастается, заполняя тревожными вибрациями пространство между нами.
Марина нервно сглатывает.
— Я поняла. Если бы я была здорова, вы бы не смотрели так, словно я вот-вот умру.
— Бросьте. Этого я вам не позволю.
— И… — Марина кусает губы. — Каковы мои шансы?
— Шансы есть. Мы обнаружили опухоль вовремя. Теперь главное — выбрать верную стратегию действия.
Марина медленно кивает.
— Хорошо. Тогда… объясните. Что нам нужно делать?
— Вам предстоит операция. Радикальная.
— Радикальная? Это что значит?
— Это значит полное удаление опухоли и вовлечённых структур.
— Вовлечённых структур? Это каких?
Под столом сжимаю пальцы, короткими толчками выдавливаю воздух через рот.
— Яичник. Матка.
— Что? — Глаза Марины распахиваются от изумления. — Вы хотите удалить мне матку?!
— Марина, мы должны минимизировать риск метастазирования.
— Но… Но ведь тогда я никогда не смогу стать мамой!
Заставляю себя не отворачиваться — выдерживаю этот пытливый, полный паники взгляд.
— Вы будете жить. А стать матерью можно разными способами. Суррогатное материнство, усыновление…
— Нет! — Кричит Марина и резко подскакивает со стула.
Кружит по кабинету, не находя себе места. Заламывает в отчаянии руки, откидывает с нервом волосы с лица.
— Нет! Нет, нет, нет…
— Марина…
— Вы обещали! — Разворачивается ко мне лицом, тычет в меня пальцем. Глаза её сверкают от гнева и слёз. — Вы сказали, что берёте меня под свою опеку! Что я стану мамой! Что рожу сама! Вы обещали!
Стискиваю зубы.
Да-да, все стадии принятия.
И часто на долю врача выпадает отрицание и гнев.
Человек, словно дикий зверь, загнанный в клетку недугом, ищет способы, чтобы выпустить пар.
— Марина, я прошу вас прекратить истерику.
Она делает шаг к столу.
С хлопком припечатывает к нему ладони.
Наклоняется ближе.
— Можно ли сделать операцию, не удаляя матку?
— Гипотетически… можно.
Марина тут же выпрямляется, в глазах снова вспыхивает надежда.
— Значит, делайте!
— Марина, послушайте, это сложнейшая операция, почти ювелирная работа, требующая высочайшего мастерства. И даже если её проведут идеально, она не гарантирует полной ремиссии.
Марина медленно оседает на стул.
— То есть, если я решусь сохранить матку, я могу умереть?
— Да.
— Но и полное удаление не даёт мне гарантий?
Я не отвечаю.
Её лицо бледнеет.
Она резко прикрывает глаза ладонями, сжимается в комок, дышит тяжело и сбивчиво.
— Боже…
В моей груди всё сворачивается в тугой морской узел.
— Марина, я хочу, чтобы вы знали… — сглатываю, подбирая слова. — Я прекрасно вас понимаю.
Она вскидывает голову.
— И что? Это должно меня успокоить?
— Я знаю, что это значит для вас.
— Нет, вы не знаете, — её тонкие пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. Голос срывается, дрожит, но в глазах вспыхивает упрямство, присущее человеку, которому слишком часто приходилось бороться за своё счастье.
Марина судорожно вздыхает, будто набирает воздуха перед тем, как нырнуть на дно.
— Когда мне было шестнадцать, мама забеременела. Я… Я так ждала этого ребёнка. Представляла, как буду его нянчить, учить первым словам, как буду защищать, помогать, любить. Но… — она зажмуривается на секунду. — Всё пошло не так. Были осложнения. Операция. Врачи не смогли… — глотает комок в горле. — Ни её, ни малыша. После этого мой отец сломался. Он пил, он умирал медленно, по кускам, день за днём. А я просто… Пыталась выжить в этом доме, который стал холодным, пустым, чужим. В последнюю ночь, когда мама была ещё в сознании, она взяла меня за руку и сказала: «Ты вырастешь и станешь прекрасной матерью… Я знаю, у тебя будет счастливая семья». И я поклялась, что исполню её слова, — Марина переходит на шёпот. — Я к этому шла. Я мечтала об этом всю свою жизнь. А теперь… Вы хотите забрать у меня всё. И когда вы говорите «вы будете жить» я слышу лишь «ваша мечта мертва».
Я сама на волоске от срыва.
На морально-волевых держу себя в руках.
— Марина, я хочу спасти вам жизнь. Если мы оставим матку, риск распространения метастазов возрастёт. Мы не можем этого допустить.
Марина горько усмехается, качает головой.
— Простите меня, Евгения Сергеевна, но я откажусь от операции.
— Марина…
— Или вам придётся найти способ и врачей, которые смогут удалить опухоль, не трогая матку. — Она поднимается со стула, сжимает ручку сумки так, что белеют костяшки пальцы. — Я не позволю, чтобы всё, ради чего я жила, оказалось напрасным.
Марина уходит.
Я остаюсь в пустом кабинете.
И глухая, ноющая боль заполняет грудную клетку.
Слишком знакомая боль.
Выключаю компьютер, запираю кабинет. Выхожу в коридор, отдаю ключи Оле.
— Вы всё?
— На сегодня да.
— Евгения Сергеевна, всё хорошо? — Оля хмурится.
Устало улыбаясь, игнорирую вопрос и иду в раздевалку.
Там переодевается медсестра Света. Вытаскивает из шкафчика свёрнутый шарф, встряхивает его и наматывает на шею.
— Евгения Сергеевна, вы сегодня какая-то уставшая.
— Ага, день выдался не из лёгких, — расстёгиваю пуговицы медицинской рубашки.
— Кофе будете? Я могу из автомата принести.
— Нет, спасибо. Хочу домой.
Она кивает, поправляет волосы перед зеркалом.
Снимаю рубашку, аккуратно вешаю на плечики и убираю в свой шкафчик. Достаю свитер.
Дверь в раздевалку с грохотом распахивается.
Я вздрагиваю, резко оборачиваюсь — и застываю.
Богдан