Тимоха поперхнулся, но жевать не перестал. Голод был сильнее гордости.
Я ел методично, стараясь получить максимум калорий. Моему мозгу нужна глюкоза. Моим мышцам нужен белок. Если я хочу выбраться из этой задницы, мне нужно, чтобы это тело работало как часы, а не как развалина. Я ел и смотрел на высокие стены двора. Четыре метра кладки. По углам вышки. На вышках лучники. Ворота дубовые, окованы железом.
Заперто наглухо.
Жепа.
Вечером нас загнали в бараки. После сырых досок галеры соломенная подстилка показалась пуховой периной. Я лежал с соломинкой в зубах, закинув руки за голову, и смотрел в потолок, где сквозь щели пробивались звезды. Словно мечтательный романтик после свидания с девушкой.
Лукьян подполз ближе. Он весь день вертелся у ворот, слушал разговоры стражи, впитывал сплетни как губка.
— Слышь, Семён, — зашептал он, озираясь. — Четыре дня.
— Чего четыре дня?
— До большого торга. Говорят, купцы съезжаются со всего света. Из Стамбула, из Синопа, даже из самого Египта гости будут. Ждут большой навоз… тьфу ты, завоз. Торг будет знатный.
— Значит, у нас есть четыре дня, чтобы придумать, как не сдохнуть на очередных галерах, — я повернулся на бок.
— А как тут придумаешь? — тоскливо вздохнул Данила с другой стороны. — Стены каменные, стража злая. Мы как куры в ощипе.
— Прямо отсюда не сбежим, — признал я. — Это факт. Охрана лютует, город чужой. Даже если перемахнем стену — далеко в кандалах не уйдешь.
Я помолчал, обдумывая следующую мысль. Она была горькой, как полынь, и унизительной, как пощечина. Но это был единственный путь.
— Значит, стратегия меняется, братцы. Мы должны продаться.
Гришка аж подпрыгнул на соломе.
— Продаться⁈ Ты чего несешь, есаул? Совсем рехнулся? Мы же не девки гулящие!
— Остынь, горячая голова, — осадил я его. — Слушай сюда. Если нас купят на галеры или в каменоломни — пиши пропало. Там срок жизни год-два. Сгорим. А вот если попасть в нормальное хозяйство… В ремесленный квартал, к купцу богатому или на стройку… Там порядки другие. Там руки развязаны, инструменты есть. Там можно осмотреться, язык подучить, связи завести. И уйти.
— И как ты угадаешь, куда тебя купят? — буркнул Карп. — На лбу ж не написано.
— А мы напишем, — я сел, глаза мои блеснули в темноте. — Лукьян, что там говорят — на кого спрос?
— Ну… — Лукьян почесал затылок. — Говорят, здоровых лбов, вроде нас, чаще всего перекупщики берут. Оптом. На галеры или на рудники. Это самый ходовой товар. А вот мастеров… Плотников, кожевников, гончаров — этих ценят. Этих штучно берут, в дома.
Я кивнул. Бинго.
— Вот оно. Никто из нас не должен выглядеть как воин. Мы теперь — артель мастеров.
— Я в кожевенном деле малость понимаю, — неуверенно начал Тимоха. — Отец шорником был…
— Отлично. Вспоминай всё. Как дубить, как кроить. Лукьян, ты у нас по языкам и счёту. Будешь толмачом прикидываться. Данила… ты в плотницком деле как?
— Да избу срубить могу, — пожал он плечами. — Топор в руках держу.
— Значит, плотник. Причём не простой, а тонкой работы. Скажешь, резьбу умеешь делать.
— Врать-то зачем? — удивился Данила.
— Затем, что резчика в руду не пошлют! — рявкнул я шепотом. — А я…
Я задумался. Кем мне прикинуться? Я ведь тоже в кожевенном ремесле понимаю. Особенно, после «закрепления» с Лизой, так сказать. Но надо ли мне оно? Хмм… Строительство зданий из саманных кирпичей? Хмм… Возможно… Лекарем? Опасно. Спросят, кто учил, или заставят лечить козу какого-нибудь паши — а она сдохнет, голову отрубят.
Я зажмурился на мгновение, потом открыл глаза и повёл взглядом в пустоту, будто пытаясь нащупать в голове нужную картинку. Заставил себя вспоминать не словами, а образами — вытаскивать из памяти куски, складывать их в одно. И вдруг пошло. В памяти всплыли ролики с YouTube, которые я смотрел в другой жизни. «Примитивные технологии». Строительство печей. Гончарный круг. Обжиг кирпича.
— А я буду гончаром и печником, — решил я. — Скажу, что умею печи класть такие, что дров жрут мало, а греют сильно. И с глиной работать.
Внутри всё клокотало от ярости. Я, есаул Семён, боевой офицер, должен стоять на помосте и расхваливать себя, как дешевую проститутку, чтобы меня купил какой-нибудь толстопузый турок. Стыд жёг лицо. Но я потушил этот огонь холодной водой прагматизма.
Гордость — это роскошь для свободных. У рабов есть только цель. И моя цель — выжить и вырваться. Если для этого надо стать лучшим горшечником в Кафе — я им стану. А потом, когда руки будут свободны, я этот горшок надену хозяину на голову. И пну подсрачника.
— Четыре дня, — повторил я. — Жрем, спим, набираемся сил. И готовим легенды. Никаких «битва при Хельмовой Пади», никаких «славных походов». Мы — мирные трудяги, которых злые татары с поля умыкнули. Поняли?
Мужики молчали. Я видел, как тяжело им дается это решение. Ломать себя через колено труднее, чем врага.
— Добро, — наконец выдохнул Карп. — Печник так печник. А я, пожалуй, кузнецом назовусь. Подкову разогнуть могу, молот держать умею.
— Вот и ладно, — я снова лег на солому.
Четыре дня откорма. А потом — базар.
Я закрыл глаза, представляя себе этот рынок. Шум, гам, крики зазывал. И я, стоящий на возвышении.
«Продается Семён! Отличный экземпляр! Умеет убивать, командовать, любить женщин, класть печи и парить в бане! Начальная цена — две жизни!»
Нет, так не пойдет.
«Продается Семён. Тихий, скромный мастер. Руки золотые, нрав покладистый. Купите, не пожалеете».
А вот это уже ближе к делу. Купите, суки. Купите себе троянского коня.
* * *
Четыре дня в карантинном бараке пролетели как хмельной угар — только пьянели мы не от вина, а от еды и сна. Турки вкладывались в предпродажную подготовку основательно. Пайка была жирной, вода — чистой, а солома под боком — сухой и мягкой. И сеансы помывки, конечно. Мой организм, измученный галерой, впитывал эти блага с жадностью губки, брошенной в ведро. Мышцы наливались силой, кожа переставала напоминать обгаженный пергамент, даже мысли в голове стали ворочаться бодрее, избавившись от тупой обречённости.
Мы практически не разговаривали. Только занимались безделием и разминали затекшие конечности, стараясь не привлекать внимания охраны. Я заставлял парней делать приседания и отжимания в углу, пока никто не видит. Не ради спорта, а чтобы разогнать кровь и проверить, как ведут себя тела после недель статики. Нога моя почти не