Полина Нуар
Отчим. Сексолог и девственница
1
Вхожу в кабинет без стука. Трясет.
Это мой первый поход к гинекологу. Хорошо, что врач — женщина.
Почти подскакиваю.
Почти выбегаю в коридор.
За столом сидит… ну, просто нереально красивый мужик. Лет тридцати пяти. Темные волосы, одна прядь на лоб спадает. Черты лица такие… четкие, будто выточенные из камня.
Вскидывает на меня взгляд. Глаза у доктора серые, но с какими-то золотыми искорками.
На докторе синяя форма с треугольным вырезом. Видна темная поросль. У него волосатая грудь. Мне так неловко думать об этом.
— Здравствуйте, — заикаюсь.
— Здравствуйте-здравствуйте, — говорит он. Голос у него какой-то… бархатный. Низкий. От него по спине мурашки. — Проходите, садитесь.
Я плюхаюсь на стул, чувствуя себя полной идиоткой. Язык будто ватный.
— Валерия, да? — читает мое имя на карточке. — Все хорошо?
Отлично. Правда, я не знаю, как не умереть со стыда.
Это мой первый прием у гинеколога. Я девственница. Не могу показаться мужчине.
— Да, — закусываю губу. — просто…
— Давай знакомиться, — вдруг переходит на «ты». — Я Владислав Юрьевич. Ты, наверное, Елену Петровну ждала? — Он улыбается. Улыбка обалденная. — Она приболела. Я ее подменяю. Но, честно предупреждаю, я по основной специальности не гинеколог. Я сексолог.
Сексолог. Слово повисает в воздухе, жужжит как шмель. У меня аж уши горят. Я мечтаю провалиться сквозь землю.
Веду себя как дурочка.
— Не пугайся, — говорит он спокойно. — Осмотр я проведу, это не проблема. Но сначала мне нужно задать тебе пару вопросов. Просто чтобы полную картину понять. Ты не против?
Я могу только кивнуть. Мозг отказывается работать.
Он открывает мою карту, смотрит. Руки у него… красивые. С длинными пальцами. Не знаю, почему я это заметила. Наверное, от нервов.
— Ну что, Лера, восемнадцать, первый курс, — говорит он, откладывая карту. — Давай начистоту. Живешь половой жизнью?
Вопрос бьет обухом по голове. Так прямо. Я сжимаюсь в комок.
— Н-нет, — выдавливаю.
— Ни разу? — Он поднимает на меня взгляд. И в этот момент мне кажется, что он видит меня насквозь. Все мои дурацкие страхи и комплексы. — И что, не тянет? Или… боишься?
Я молчу. Горло перехватывает.
— Прости, — улыбается дьявольски. — Слишком давлю, да? Просто я хотел сказать, что мне можно сказать правду. Можно довериться.
— Я, правда, девственница.
Мне кажется, что стул подо мной накалился.
Владислав Юрьевич расслаблен. Вертит в красивых пальцах ручку.
— Боишься боли? Или… скорее, самих прикосновений? Мужских?
Как он все понимает⁈ Я чувствую, как краснею до корней волос. Хочется сгореть дотла.
— Не знаю… — мямлю я. — Просто… непривычно как-то. Страшно.
— Страшно, — повторяет он за мной, кивая. — Это ценно, что ты это осознаешь и говоришь. А сама с собой? Твое тело… Ты его… изучаешь? Прикасаешься? Получаешь удовольствие от пальчиков?
От этого вопроса внизу живота вспыхивает горячей, смутной волной. Я вообще никогда об этом не думала… ну, почти. И уж точно не говорила.
— Я… — я глотаю воздух. — Не совсем… То есть…
— Неловко об этом, да? — Он смотрит на меня, и в его глазах нет насмешки. Есть какое-то… понимание. И еще что-то, от чего становится еще жарче. — Не надо бояться себя, Лера. Это твое тело. Оно должно получать удовольствие. А если ты боишься даже своих прикосновений, то как же ты примешь чужие? Это так важно.
Он откидывается на спинку кресла, словно показывая себя во всей красе. Я отвожу взгляд, но краем глаза все равно вижу, какой он… привлекательный. Взрослый. Совсем не такой, как пацаны с моего курса.
— Простите меня, пожалуйста, Владислав Юрьевич, — мямлю. — У меня все хорошо. Ничего не болит. Можно мне без кресла. Там нечего осматривать. Я же девственница.
— Ты течешь? — вдруг спрашивает он, глядя прямо мне в глаза.
— Что, простите?
Я сжимаю колени так, что косточкам становится больно.
— Выделения есть? — как ни в чем не бывало перефразирует свой пошлый вопрос.
— Нет, — вру, хотя трусики мокрые насквозь.
— Ладно, сегодня кресла избежим, — говорит он вдруг, и я выдыхаю с облегчением. — Но, Лера, я тебе как специалист говорю, что с такими заморочками жить можно, но не нужно. Приходи ко мне на консультацию. Как к сексологу. Мы просто поговорим. Никаких обязательств.
Он берет блокнот, что-то быстро пишет, отрывает листок и протягивает мне.
— Мой номер и часы приема. Только между нами.
Я тянусь за бумажкой. Наши пальцы касаются. Всего на секунду. Но от этого прикосновения по моей руке бежит ток, и где-то глубоко внутри все сжимается, а потом становится тепло. Я дергаю рукой, как ошпаренная.
Он смотрит на меня. Его серые глаза теперь кажутся темными и бесконечно глубокими.
— Боишься? — тихо спрашивает он.
В его голосе звучит не упрек, а что-то другое. Вызов? Интерес?
Он встает. Он высокий, плечистый. Мне приходится запрокидывать голову, чтобы смотреть на него.
— Все, свободна. Подумай. Я могу научить тебя чувствовать свое тело и получать удовольствие от собственного тела.
Я вскакиваю.
— Спасибо, — бормочу и вылетаю в коридор, хлопнув дверью.
Стою, прислонившись к холодной стене, и пытаюсь отдышаться. В ушах звенит. Пальцы еще помнят то краткое касание. А где-то внизу живота поселилось новое, незнакомое чувство. Тревожное, но сладкое. Будто кто-то щекочет перышком изнутри.
Я разглядываю смятый в потной ладони листок. «Владислав Юрьевич. Сексолог».
2
Весь оставшийся день я провожу в тумане. Пары в университете проносятся мимо — не до них. Голоса преподавателей сливаются в монотонный гул, а перед глазами все время стоит одно лицо. Эти серые глаза с золотистыми искорками я не забуду никогда.
Листок с номером Владислава Юрьевича я перекладываю из кармана в карман, то разглаживая его пальцами, то снова комкая. Каждый раз, прикасаясь к бумаге, я снова чувствую то мгновенное касание его пальцев. И снова по спине бегут мурашки.
«Я могу научить тебя чувствовать свое тело».
От одной этой фразы внутри все сжимается. Странно, сладко, тревожно.
Пора домой.
Дорога занимает у меня вдвое больше обычного — я иду медленно, пытаясь привести мысли в порядок. Как я вообще могу говорить с ним о… об этом? О том, что я сама от себя прячу. А он смотрит так, будто видит все. Даже то, чего я сама не вижу.
У меня есть парень, но я не позволяю ему почти ничего. Мне страшно. Иногда даже противно.
Ключ с трудом входит в замочную скважину —