— Могла ли Анна жаловаться на сердце? Были какие-нибудь жалобы?
— Нет, — отрезал Никон Трофимович. — Последняя диспансеризация была полгода назад. Всё в норме.
В памяти всплыли слова дочери, сказанные пару месяцев назад: «Папа, если что со мной случится, позаботься о детях…» Теперь они звучали как прощание.
Климов отступил от шкафа, опустился на колени у кровати, заглянул под неё, постучал по полу, проверяя пустоты. Поднялся и подошёл к одной из тумбочек. Там лежал потрёпанный томик Ахматовой — издание шестидесятых с заложенной страницей. Климов нахмурился, быстро достал из кармана блокнот и что-то записал.
Беляев подошёл, заглянул через плечо коллеги, брови приподнялись. Взял книгу, изучил страницу и бережно вернул на место.
— Поэзия? — спросил он Никона Трофимовича. — Анна любила стихи?
— С детства, — коротко ответил тот. — Особенно Ахматову.
Беляев согласно кивнул, затем повернулся к Климову — тот ответил коротким жестом: найдено.
— Мы закончили, — сказал Беляев официально. — Спасибо за содействие. Представители бюро похорон свяжутся с вами для согласования деталей. Всё будет организовано на высшем уровне.
Они направились к выходу. Отец Анны стоял в дверном проёме и, не отводя глаз, спросил:
— Моя дочь действительно умерла от сердечной недостаточности?
Беляев приостановился. Выдержал взгляд старика и негромко ответил:
— Официальное заключение такое. Протокол вскрытия подписал главный патологоанатом. Сомнений нет.
Это был не ответ, и Никон Трофимович это понял. Но дальше копать — не здесь и не сейчас.
Отступил в сторону, пропуская гостей в прихожую. У входной двери Беляев, застёгивая плащ, произнёс:
— Анна Никоновна была ценным работником. Если вам что-либо понадобится — звоните в любое время.
Протянул карточку без эмблем и званий — только фамилия и номер телефона. Старик принял её без единого слова и коротко склонил голову.
Когда дверь захлопнулась, он ещё вслушивался в удаляющиеся шаги. Затем медленно вернулся в гостиную, тяжело опустился в кресло и уставился на портрет дочери. Сидел без движения — старый солдат, знающий, что иногда нужно просто переждать, чтобы собраться с силами.
Наконец он встал и подошёл к телефону. Позвонил в Историко-архивный институт, попросил найти Елену Добровольскую, студентку третьего курса, и передать:
— Срочно приезжай домой. Мама умерла.
Потом позвонил в спорткомплекс «Динамо», передал те же слова Олегу Добровольскому. Последним набрал Сергея Витальевича на работе:
— Приезжай домой. Анна умерла.
Повесив трубку, старик вернулся в кресло и снова обратился лицом к портрету. Его внимание скользнуло к книжной полке под фотографией. Там, между томами классиков марксизма-ленинизма, стоял потрёпанный сборник Ахматовой. Он знал: на странице 67 подчёркнуты строки, которые дочь так и не объяснила никому:
«А если когда-нибудь в этой стране
Воздвигнуть задумают памятник мне,
Согласье на это даю торжество,
Но только с условьем — не ставить его…»
Старик вздохнул. Дочь хранила тайну, в которую не посвятила даже отца. И теперь его долг — защитить внуков.
Он достал из внутреннего кармана пиджака потёртую записную книжку, перелистал до буквы «Т» и нашёл номер, который ни разу не набирал, — номер бывшего сослуживца, который мог знать больше остальных. Палец застыл над диском телефона. Позвонить — значит снова войти в мир, от которого Никон Трофимович старался оградить внуков; не позвонить — упустить шанс узнать правду.
За окном загудела машина. Скоро должны вернуться остальные. Старик закрыл записную книжку и спрятал обратно.
— Не сейчас, — прошептал он. — Сначала нужно позаботиться о живых. А потом… разберусь с тем, что случилось с мёртвыми.
В Историко-архивном институте было тихо — там царила та рабочая тишина, которая бывает только в старых учебных заведениях. Елена склонилась над пергаментом, разбирая полустёртые буквы четырнадцатого века. Всё остальное отступило — только древний документ, чернильные линии, тусклый свет настольной лампы.
— Смотри, вот здесь явно виден характерный завиток, — шепнула соседка по парте, Таня Липницкая, ткнув карандашом в нижний угол пергамента. — Это почерк новгородской школы.
Елена кивнула, не отрываясь от лупы. В углу листа виднелось небольшое пятно, похожее на каплю воды. Откуда оно? Монах пролил питьё? Или купец, державший расписку, оставил след мокрых пальцев?
В дверь аудитории постучали. Преподаватель с седой бородкой поморщился, но отложил мел и направился к двери. В щель просунулась голова секретаря деканата Марии Степановны. Она что-то прошептала, преподаватель согласно кивнул головой и медленно повернулся к аудитории, остановив взгляд на третьем ряду.
— Добровольская, вас срочно вызывают в деканат.
Елена заметила, как он избегает встречаться с ней глазами. И добавил непривычно мягко:
— Возьмите все вещи с собой.
Студентка поднялась, чувствуя на себе десятки чужих взглядов. Пальцы не слушались, конспекты выскальзывали из рук. И по интонации преподавателя, и по заплаканному лицу Марии Степановны было ясно: случилось что-то страшное.
В деканате секретарша сразу провела Елену в кабинет декана. Тот стоял у окна, заложив руки за спину.
— Елена Сергеевна, присядьте, — он указал на стул. — Недавно звонил ваш дедушка, Никон Трофимович. Он просил передать… — декан запнулся. — Ваша мама скончалась этой ночью. Сердечный приступ во время ночной смены.
Елена смотрела на декана, но видела не его, а чёрный телефон на столе. Хотела что-то сказать, но горло перехватило.
— Я… мне нужно позвонить, — наконец выдавила она.
Декан без слов пододвинул к ней телефон. Елена набрала домашний номер, слушая длинные гудки. Трубку снял дед.
— Дедушка, это правда? — только и смогла спросить она.
— Да, Леночка. Анна умерла. Сердце. Ночью, на работе. Приезжай домой.
Трубка выскользнула из пальцев. Елена поднялась, покачнувшись. Декан что-то говорил о такси за счёт профкома, но слова доносились глухо, будто из соседней комнаты. Елена двинулась к выходу, едва переставляя ноги.
На крыльце института её накрыли слёзы — резко, неудержимо. Всё вокруг расплылось. Споткнулась на ступеньках, чуть не упала, но чьи-то руки подхватили. Старший преподаватель истории партии, шедший навстречу, что-то спрашивал — Елена не слышала. Вырвалась и побежала по улице, расталкивая прохожих.
«Мама, мамочка… Не может быть! Только не это…» — стучало в голове в такт шагам. Елена бежала к метро, сжимая в руке сумку. Из сумки выпал учебник Черепнина, но она даже не обернулась. Конспекты разлетались по тротуару, подхваченные мартовским ветром.
Елена бежала по улице 25 Октября, не