Торн неподвижно сидел на крыльце с кружкой в руках, и видно было, что просидел тут всю ночь. Над кружкой витал парок — травяной отвар, судя по запаху. Серые глаза из-под кустистых бровей прошлись по мне сверху донизу, задержались на рваном плаще и бурой корке на рукаве, скользнули к браслету лука на запястье, и ни один мускул на лице деда не дрогнул.
Я поднялся на крыльцо и сел рядом. Доски скрипнули, и мы молча сидели, глядя на лес перед хижиной, на ели в утреннем безветрии и тонкую полоску дыма из печной трубы, поднимавшуюся прямым столбом в серое небо.
— Рассказывай, — выдохнул устало Торн.
Хотя, если подумать, это была вовсе не усталость, а беспокойство за меня. Но о том, что я это заметил, лучше не говорить.
Зато то, что случилось, я рассказал от начала и до конца. Как готовил территорию вокруг карьера, расставлял ямы с петлями и раскладывал составы с запахом течки на границах звериных участков. Как ждал Райана на старой ели, считая всадников и пеших, вышел на край вырубки в маске и дал себя увидеть, а потом увёл погоню в чащу, где лес и звери работали, по сути, на меня.
Рассказал про магов и медведя, про мечников в ямах, про поединок с Райаном на вырубке, где его воздушные импульсы дважды пробили мою Каменную Плоть и едва не сломали рёбра. Про погоню до самого замка и загнанного коня, который упал, сожжённый форсирующим зельем изнутри, и про Райана на коленях с лозой у горла.
Ничего не скрывал и не приукрашивал. Торн слушал молча, не перебивая, и кружка в его руках медленно остывала, пока отвар подёргивался матовой плёнкой.
Когда я замолчал, дед долго смотрел на лес. Потом отхлебнул остывший отвар, поморщился и поставил кружку на перила.
— Хорошо, что не стал убивать. Но… можно было поступить иначе, — сказал он спокойно и продолжил, повернув ко мне изрезанное морщинами лицо. — Люди всегда знали. Если причиняешь вред лесу, будут последствия. До сих пор их поступки не перевешивали моего терпения. Перевесили теперь, и кто-то должен был поставить точку.
Он помолчал, пожевал нижнюю губу.
— То, что это сделал ты, а не я, значит одно. У нас с тобой разные пределы. И это не хорошо и не плохо, просто так вышло.
Я кивнул. Спорить было не с чем, и добавлять к сказанному тоже.
Торн встал с крыльца, забрал кружку и зашёл внутрь. Я слышал, как он возится у печи и подбрасывает поленья, как шаркают его сапоги по дощатому полу. Скоро в дверном проёме появилась его рука с миской каши, от которой шёл густой пар.
Каша была горячей, с мёдом и топлёным маслом, и я ел, чувствуя, как тепло расползается от живота к рукам и ногам. Старик вернулся на крыльцо с новой кружкой и сел на прежнее место. Мы ели и пили в тишине, нарушаемой только поскрипыванием досок и далёким стуком дятла в ельнике.
— Ты вырос, — внезапно нарушил тишину Торн, глядя перед собой. — Стал сильнее, набрался умений, но главное, вырос как человек. Как тот, кому можно доверить лес.
Дед произнёс это будто между делом. Другого тона у Торна, пожалуй, и не водилось, а если и водился когда-то, то выветрился за десятилетия в чаще.
— Мы с Ирмой давно обо всём договорились, — продолжил между тем он, и я уловил переход к главному, ради чего старик, пожалуй, и ждал меня всю ночь на крыльце. — Когда появится подходящий момент, ты отправишься к ней. Посмотришь на другой лес, изучишь подходы, которых здесь нет. Увидишь мир за Пределом. Если хочешь, конечно. Я не настаиваю.
Он повернулся ко мне, и серые глаза прищурились, как всегда, когда дед взвешивал, сколько именно стоит сказать вслух.
— Хранитель, который знает только свой лес, знает его наполовину, — Торн потёр заросший подбородок, и борода зашуршала под пальцами. — Тебе нужно видеть, как всё устроено в других местах. Как другие решают задачи, с которыми ты столкнёшься здесь. Ирма согласилась взять тебя, а она берёт далеко не каждого. К тому же ее ученица очень лестно о тебе отзывалась.
Я обдумал его слова. Когда-то меня посылали на стажировки в заповедники по всему миру, от Байкала до Амазонии, и каждый раз возвращение домой приносило больше, чем годы сидения на одном месте. Логика была та же, и я видел её насквозь. Но была и другая причина, которую Торн оставил за этим разговором, хотя я расслышал её в паузе между фразами.
— После того, что случилось с Райаном, мне лучше исчезнуть на время, — сказал я, скорее, утвердительно, чем вопросительно.
Торн медленно кивнул.
— Граф ещё не знает, кто стоит за маской, но узнает рано или поздно. Гонцы, серебро в нужные руки. Пока ты здесь, ты мишень, и деревня вместе с тобой. Уйдёшь, и остынет эта история. Вернёшься другим человеком, тем, кем тебе предстоит стать.
Возразить мне было нечего.
— Когда? — спросил я.
— Как будешь готов. Дорога до Серебряных Ключей занимает время, и лучше выйти, пока перевалы ещё проходимы.
Я доел, поставил тарелку рядом с дедовой чашкой и встал. Тело ныло от ушибов, плечо горело под засохшей коркой, хотелось лечь, и проспать сутки, чем я и займусь. А потом как следует попрощаюсь и с людьми, и с лесом.
* * *
Следующие дни я провёл в деревне, заходя к тем, с кем успел срастись за эти месяцы. Срастись, пожалуй, громко сказано. Скорее, обжиться рядом, притереться к их жизни и повадкам.
С Луной мы встретились у озера. Лёд на воде уже подтаивал у берегов, тёмная полоска открытой воды ширилась с каждым днём. Луна сидела на знакомом валуне, перебирая тетиву лука, и пальцы её двигались медленнее обычного — она уже знала. На удивление, девушка была довольно проницательной, просто в силу возраста сама не всегда понимала такие моменты.
— Ты уходишь, — сказала Луна, не поднимая глаз.
— Да.
Она помолчала и наконец посмотрела на меня. Серо-зелёные глаза с золотистыми крапинками были спокойны. Луна угадала это, по тому, как я последние дни задерживался на тропах и оглядывался на знакомые места, запоминая их заново. Впрочем, я и не собирался это специально скрывать.
— Надолго?
— Не знаю. Дед отправляет к другому друиду на обучение, а поучиться всегда есть