– Или вы делаете для Вернера, – с хитрецой сказал Фрэнк.
– Это было для пользы департамента, – ответил я, игнорируя его тон. – На Брета возвели напраслину, а идиоты в Лондоне поверили в это. Что-то надо было делать.
– Будут большие перемены. Дики надеялся получить отдел Европы, но теперь, слава Богу, этому не бывать. Брет мог бы получить отдел Европы, если бы не это несчастье. А Морган, человек нашего ГД, может рассчитывать на повышение.
– Но Брет теперь вне подозрений?
– Да, Брет, если бы не эта проклятая пуля в живот, мог бы сделать хорошую карьеру. Странно все это получилось, да?
– Да, очень странно.
– Я сказал ГД, что вы должны получить рекомендацию, Бернард. Но бесполезно. Он против этого, и я сейчас в таком положении, что не могу ничем вам помочь.
– Все равно спасибо, Фрэнк.
– Не расстраивайтесь, Бернард. Все, что случилось, это для департамента настоящий Дюнкерк. Награды, повышения и чины дают за победы, как при Трафальгаре и под Ватерлоо. А за Дюнкерк – никогда, как бы храбро ни вели себя участники этого сражения, лондонский Центр не даст золотой медали тем, кто доказал, да еще на глазах руководителей Пятого отдела, что они были не правы. Они не дадут повышение по службе после финала, похожего на последний акт Гамлета, где кровь пролита с обеих сторон. Да еще эта необъяснимая смерть высокого чина из КГБ, даже если ему не гарантировали безопасность.
– Но ведь мы спасли их от ситуации, когда они сами из себя делали дураков. Мы спасли и пост самого ГД, Фрэнк.
– Может быть, и спасли. Но всегда получаешь больше, когда даешь плохой совет, в результате которого получается победа, чем когда даешь хороший совет, за которым следует поражение.
Из палаты интенсивной терапии вышел доктор. Из той самой палаты, где, недвижимый, бледный, невидимый нам, лежал Брет, опутанный проводами и трубками от сердечного насоса, кислородного прибора и капельницы, а сбоку сестры наблюдали за экранами, на которых прыгали и извивались линии, показывающие состояние больного.
– Вы зайдете? – сказал доктор-турок с сильным акцентом и большими усами. – Может быть, он сможет вас узнать на этот раз.
– Благодарю вас, – сказал Фрэнк доктору. И, обращаясь ко мне, добавил: – Жизнь похожа на шоу-бизнес. Всегда лучше поставить пятерку на верный выигрыш, чем пять тысяч туда, где мало шансов выиграть.
– Мы как раз поставили пять тысяч туда, где мало шансов, – сказал я.
– Передайте мои лучшие пожелания Вернеру, – попросил Фрэнк. – Я никогда не покину его в беде, Бернард. Никогда!
– Он знает это, Фрэнк. Каждый из нас знает это!
Вернер ждал снаружи в автомобиле Зены. Он выглядел усталым, но не больше, чем это бывало и раньше. Он все еще был в старом пиджаке и вельветовых брюках.
– Я получил твое послание, – сказал он.
– Разве я тебе не говорил, чтобы ты не крутился возле этой негодяйки Миллер?
– Ты и сам не знал, что там установлено полицейское наблюдение?
Я дал этому вопросу немного повисеть в воздухе, а потом ответил:
– Нет, я не знал, что там установлено полицейское наблюдение, но у меня хватило мозгов сообразить, что оно там может быть.
– Как только я вернулся к себе, тут же зазвонил телефон, – сказал Вернер. – Это была твоя девушка. Она разыскивает тебя целый день.
– Моя девушка?
Я знал, конечно, что он говорит о Глории, но мне было не совсем приятно, что она звонила, и особенно, что она это делала через Вернера.
– Глория. Она думала, что ты мог остановиться у нас. Там в Лондоне ходят всякие слухи. Она за тебя беспокоится.
– Когда она звонила?
– Только что.
– Прямо посреди ночи?
– Она в каком-то паршивом маленьком отеле в Байсватере. Она не может заснуть. Она сказала, что вы поссорились и она ушла.
– Это верно.
– Я сказал, чтобы она собирала вещи, брала такси и ехала к тебе.
– Ты так сказал?
– Но ты же не хочешь, чтобы бедное дитя сидело в этой паршивой ночлежке где-то в Байсватере, не так ли?
– Ты что, Вернер, хочешь растрогать меня этим? У нее хватит денег, чтобы остановиться в «Савое», а не в этом отельчике в Байсватере.
– Не будь скотиной, Берни. Она хорошая девочка и любит тебя.
– Постой-ка, Вернер! Уж не сказал ли ты ей, что это я прошу ее вернуться?
Ответа не последовало.
– Она и так поняла, что это твоя идея. Я думаю, что ты разберешься с этим, когда вернешься в Лондон.
– А ты настоящая сваха, Вернер!
– Ты же по ней с ума сходишь, и сам знаешь об этом. Ты должен держать ее, пока у тебя есть такой шанс. Не годится жить в надежде на то, что в один прекрасный день возвратится Фиона.
– Я знаю это.
– Ты видел ее сегодня… то есть вчера, я хотел сказать. Я тоже ее видел. Она очень изменилась. Теперь она одна из них. И она побила нас в этой игре. Она одурачила нас всех.
– Что ты имеешь в виду? – спросил я.
Я был вымотан и раздражен. Я не хотел, чтобы Вернер кланялся и благодарил меня за спасение, но и не хотел выслушивать его замечания.
– Так вот о Штиннесе. Ты все еще будешь мне говорить, что он болен?
Я не стал отвечать.
– Я видел его, когда он сюда прибыл. Я видел, как он закуривал огромную гаванскую сигару. Он сказал, что самой трудной частью работы было притворяться, будто он бросил курить. Он избегал врачебного осмотра не потому, что был болен. Он просто не хотел, чтобы мы знали, как он силен.
– Я знаю, – сказал я, но Вернер не остановился.
– И это была только малая часть его плана. Заставив нас думать, что он болен, он избежал жестких методов допроса. Вы обращались с ним, надев шелковые перчатки.
– Детские перчатки, – поправил я его.
– И Фиона знала, как мы будем обращаться с больным человеком. Она перехитрила нас по всем пунктам. Эта игра задумана и проведена Фионой. Не пытайся поссориться со мной. Но я повторяю – эта игра задумана и проведена Фионой.
– Хватит тебе повторять мне одно и то же снова и снова.
– Хватит повторять вещи, которые тебе неприятно слышать? Ты это имел в виду?
– Мы вышли из этой игры целыми, – сказал я. – Ты здесь, и я здесь. И департамент перечисляет наше жалованье в банк…
– Посмотри правде в глаза, Берни. Ты понимаешь, как быстро она добилась успеха. Ты помнишь ту ночь, когда мы ждали у контрольного пункта