Да и как тут могла бы разыграться огненная стихия? Ведь московские пожары 1812 года потому оказались такими всеохватными и неудержимыми, что московский генерал-губернатор, Федор Васильевич Ростопчин, приказал при эвакуации Москвы вывезти из города все средства пожаротушения — вместе с личным составом пожарных команд. А здесь граф Ростопчин — мужчина лет пятидесяти на вид, с бледным продолговатым лицом — стоял августовским днем на Лобном месте. Но не в ожидании казни, а с развёрнутым бумажным свитком в руках. На Фёдоре Васильевиче красовался генеральский мундир, однако голова его оставалась непокрытой. Граф кривил губы, то и дело откашливался и надтреснутым голосом читал текст, содержавшийся на листе бумаги. И был это отнюдь не манифест о созыве народного ополчения, изданный государем Александром Первым!
Ростопчин читал воззвание императора Павла Первого, который в этой немыслимой версии реальности оставался вполне себе жив — не стал жертвой дворцового переворота 1801 года. И Павел Петрович именем своим призывал москвичей, оказавшихся в захваченном городе, вести себя достойно и сдержанно.
Ясно было: в силе печатного слова французы разуверились. Скрябину и его спутникам попадались целые кипы листовок с императорским манифестом: наполеоновские солдаты щедро разбрасывали их по улицам Первопрестольного града. Но прочесть написанное сумел бы, пожалуй, лишь один из трёх его жителей. А, может, и того меньше. Если в Советском Союзе до запуска программы ликбеза грамоту знало не больше тридцати процентов населения, то какой была доля грамотных людей в Москве начала XIX века? Особенно с учётом того, что многие представители образованного сословия наверняка покинули город, даже если официально никто эвакуацию не объявил. А вот слухи, передаваемые из уст в уста — куда более надёжная вещь, чем прокламации. И Бонапарт, похоже, решил: ежели он заставит отстраненного от должности генерал-губернатора зачитать на Красной площади постыдный манифест Павла Петровича, завтра об этом узнает вся Москва. Тем более что граф зачитывал короткий текст манифеста не единожды: повторял его раз за разом, как пианола, которую изобретут через 75 лет — записанную на перфоленту мелодию.
— Граф отнюдь не в восторге от того, что ему приходится провозглашать такое… — едва слышно проговорил Петр Талызин, стоявший сейчас рядом со Скрябиным: почти напротив Спасских ворот московского Кремля, в которые то и дело въезжали тяжело груженые подводы.
И Николай признавал правоту своего сотоварища. Фёдор Васильевич Ростопчин, всегда славившийся своей нелюбовью к французам, по доброй воле ни за что не стал бы зачитывать сей позорный документ. Вот только — выбора-то ему не оставили. Справа и слева от него стояли, одинаково вскинув головы в высоких медвежьих шапках, двое конных гренадер Бонапарта. И шпоры на их ботфортах в унисон позвякивали, как если бы конвоиры отбивали такт при каждой фразе генерал-губернатора. А рядом с Лобным местом восседали на серых офицерских лошадях ещё полторы дюжины наполеоновских старых гвардейцев.
Хотя вряд ли одно лишь их присутствие заставило бы Ростопчина оглашать капитулянтские распоряжения Павла: в присутствии полутора или двух тысяч москвичей, что собрались сейчас перед храмом Василия Блаженного. Нет, волю Фёдора Ростопчина явно сломило нечто иное. И это ясно понимал и сам Скрябин, и сопровождавший его в этой рекогносцировке Петр Александрович Талызин, которого прежде — и совсем недавно! — Николай считал капитаном госбезопасности Родионовым. А теперь взял его с собой в свою вылазку по важнейшей причине: Талызин один хорошо ориентировался в Москве эпохи наполеоновских войн. Ибо ему-то доводилось жить в то время! В отличие от всех остальных, кто составлял сейчас отряд «Янус».
Николай Скрябин смотрел на то, как чуть в стороне от Лобного места суетятся французские саперы: в чёрных короткополых кителях с красной опушкой на воротнике, лацканах и обшлагах. Из-за чего казалось: этих солдат — единственных в наполеоновской армии, кто носил бороды, обрызгали свежей кровью. И такая аналогия выглядела более чем уместной. Ибо возводили они на Красной площади сооружение, ставшее уже в Европе притчей во языцех, но совершенно немыслимое для Первопрестольного града.
И, глядя на этих деловитых бородачей, Николай, хочешь не хочешь, вспоминал, как началось для его отряда ошеломительное перемещение сквозь время. Такое, что в него едва могли поверить даже те, кто лишь недавно состоял на службе в сверхсекретном подразделении НКВД СССР: проекте «Ярополк», чьей прерогативой было изучение паранормальных явлений и расследование преступлений сверхъестественного свойства. Да и для самого Скрябина, который втайне гордился широтой познаний по части необъяснимого, всё произошедшее оказалось тем ещё подарочком судьбы!
«Хотя, — тут же мысленно усмехнулся он, — я, по крайней мере, попал сюда в неплохой компании!»
3
Николай никогда не предполагал, что машина времени может выглядеть как допотопное вольтеровское кресло, возле которого они образуют круг, взявшись за руки. Впрочем, кресло было не абы какое: находилось оно в той Москве, что являла собой часть территории теней — промежуточного мира, где обретались в полуматеральном виде те, кто в своём посмертии не заслужил ни ада, ни рая. И очутился в пространстве, которое эзотерики именуют сведенборгийским — в честь знаменитого шведского естествоиспытателя и теософа Эммануила Сведенборга.
«То-то изумился бы Герберт Уэллс, расскажи я ему о таком!..» — думал бывший старший лейтенант госбезопасности, оглядывая тех, кто стоял рядом с ним в разгромленной библиотеке огромного дома господ Талызиных на Воздвиженке. Всего минуту назад они находились в пространстве Сведенборга: укрывались там от тех, кто из-за деятельности «Ярополка» открыл на них охоту в настоящей Москве. Куда они, невзирая ни на что, планировали вернуться. А теперь, хоть они и покинули промежуточный мир ду́хов, однако в советскую столицу, в декабрь 1939 года, не возвратились. Петр Талызин — случайно или намеренно — использовал вольтеровский артефакт, чтобы с ними вместе переместиться не только в прошлое, но и в альтернативную версию Москвы. В ту Российскую империю, где заговор против императора Павла, приведший к его убийству в 1801 году, не имел успеха. Или не состоялся вовсе — детали им были пока неясны.
В итоге же при нашествии Наполеона трон всё ещё принадлежал Павлу Петровичу, а не его старшему сыну Александру. Так что — едва попав в этот диковинный универсум, они обнаружили на полу разорённой французами талызинской