Божиею милостию мы, Павел Первый, император и самодержец Всероссийский и прочая, и прочая, и прочая.
Объявляем всем нашим верным подданным, проживающим в Первопрестольном граде Москве. Закон Божий научает: не противься злому, молись за обижающих тебя, люби врагов твоих. И, понеже Господь Бог учит нас тому, то и мы повелеваем подданным нашим, оказавшимся при нашествии иноземцев: ведите себя сдержанно и достойно. Ежели боевые действия будут проистекать в городе, соблюдайте спокойствие и ни под каким видом не покидайте домов своих. И, коли иноземцы войдут в Первопрестольный град, не дерзайте чинить им препятствия, дабы не озлоблять их. Поддерживайте в городе Москве порядок и молитесь, чтобы Господь благоволил скорейшему всеобщему умиротворению!
Если это был не призыв к коллаборации с врагом, то и непонятно — что. Даже участники проекта «Ярополк» — которые чего только ни навидались в своей жизни! — опешили тогда, прочитав такое.
Впрочем, не все они были ярополковцами.
Да, сам Николай ещё недавно возглавлял в «Ярополке» одну из самых успешных следственных групп. И в неё входили его друг и бывший однокурсник Миша Кедров, лейтенант госбезопасности, а также опытный и ушлый Самсон Давыденко, состоявший в том же звании. Оба они оказались за пределами красной Москвы вместе с Николаем Скрябиным. Как и его невеста — Лариса Рязанцева, недавняя выпускница Историко-архивного института. В «Ярополке» она пробыла без году неделю, но — это не помешало ей попасть под удар, когда следствие по делу о таинственном серийном убийце, что орудовал в Москве, приняло непредсказуемый оборот.1
А вот с двумя другими людьми, которые оказались в павловской Российской империи, дела обстояли несколько иначе.
Петр Александрович Талызин в Москве 1939 года находился на положении беглого арестанта, но прежде входил в число тех, кого допустили к секретам «Ярополка». Чему немало способствовали особые дарования, которыми он обладал. Это не был телекинез, как у Николая Скрябина, или небольшой дар внушения, как у Самсона Давыденко. Его способность была та, какую некоторые приписывали Николаю Васильевичу Гоголю: спиритическое автоматическое письмо. И духи — демоны, надо уж правильно их именовать! — с которыми он вступал в контакт, могли, если хотели, дать ответ на любой задаваемый им вопрос.
Но — даже и не это являлось в Петре Талызине самым необычайным. При знакомстве человек этот отрекомендовался Скрябину как Сергей Иванович Родионов, капитан госбезопасности. И лишь годы спустя Николай сумел выяснить, кем тот был на самом деле. А, выяснив, едва мог поверить, что такое возможно — даже для участника проекта «Ярополк». Мнимый Родионов оказался никем иным, как бывшим командиром лейб-гвардии Преображенского полка: генерал-лейтенантом и одним из тех, кто в 1801 году организовал заговор против императора Павла Петровича. Что ничуть не помешало Талызину-Родионову благополучно дожить до 1939 года — и выглядеть на те неполных тридцать пять лет, которые сравнялись ему на момент его якобы смерти — случившейся ровно через два месяца после кончины императора.
Конечно, дело тут состояло не в Мафусаиловой живучести бывшего капитана госбезопасности. Всё в том же 1801 году он получил доступ к панацее, созданной когда-то великим врачом и алхимиком Парацельсом: к легендарному алкахесту. И не преминул испытать его на себе. Что и продлило ему жизнь на невероятно долгие годы.
Но всё же, по мнению Скрябина, даже не Родионов-Талызин был самым удивительным участником их небольшой группы, которую они условились именовать между собой отрядом «Янус» — в честь древнеримского божества, одно лицо которого обращено в прошлое, а другое — в будущее. Нет, в их группу — вопреки собственным намерениям — угодил гениальный и не обласканный властью писатель, с которым Скрябину посчастливилось свести знакомство: Михаил Афанасьевич Булгаков. Он, страдавший в конце 1939 года от неизлечимого наследственного недуга, оказался вместе со Скрябиным и его спутниками в сведенборгийиском пространстве. Где не только здоровье его моментально восстановилось, но и сам он помолодел на добрую дюжину лет. Так уж воздействовала на живых людей пресловутая территория теней: становилась для них тем же, чем являлась мертвая вода для сказочных героев.
И всё же Михаил Афанасьевич собирался вернуться в настоящую Москву — где осталась его любимая жена Елена. Она знала, что место её мужа занимает сейчас некая сверхъестественная сущность, обликом в точности копировавшая самого Булгакова. И, пожалуй что, готова была с этим смириться — в надежде на то, что Михаил Афанасьевич сейчас попал туда, где смог исцелиться. Вот только — Михаил Булгаков не готов был оставить жену рядом со своим инфернальным двойником. И рассчитывал, что Родионов-Талызин вернет его домой — вместе со всеми. Но теперь и он, пожалуй, не согласился бы немедленно покинуть павловскую Россию — слишком уж чудовищные вещи происходили тут. И слишком велика была вероятность, что без их вмешательства события примут ещё более безобразный оборот.
4
«Не зря у наполеоновских сапёров нарукавные эмблемы в виде скрещенных топоров! И оранжевые фартуки — прямо как у заплечных дел мастеров!» Так думал Николай Скрябин, пока Ростопчин в двадцатый раз проговаривал капитулянтский манифест императора Павла, а мужчины в чёрных куртках и вороновых шляпах сооружали рядом с храмом Василия Блаженного гильотину.
Подорвало ли именно это моральный дух Фёдора Ростопчина, вынудив его читать манифест свихнувшегося императора? Возможно, да. Но Скрябин поставил бы на то, что тут ещё одно обстоятельство возымело силу. В многоцветный, сияющий на солнце храм Василия Блаженного другая группа сапёров аккуратно заносила длинные деревянные ящики с двускатными железными крышками, привезенные на подводах с впряжёнными в них битюгами. И Николай, хоть видел эту поклажу лишь издали, мог бы поклясться: то были артиллерийские зарядные ящики с порохом.
Скрябин хотел верить: Бонапарт заключил сделку с бывшим московским генерал-губернатором. Пообещал ему, что не станет взрывать храм, если он, Фёдор Ростопчин, призовет москвичей к покорности. И тогда гильотина, самой собой, тоже не потребуется! Однако что-то подсказывало бывшему старшему лейтенанту госбезопасности: граф Ростопчин от французов никаких гарантий не получил. И, надо полагать…
Однако эту свою мысль Николай додумать не успел.
Мальчишка лет десяти, стоявший в толпе горожан чуть впереди Скрябина и догрызавший большое жёлтое яблоко, вдруг резко вскинул руку. Так, словно он был учеником, решившим задать вопрос на уроке. А затем с размаху метнул недоеденное яблоко в сторону Лобного места. И не промазал: сочный фрукт ударил Ростопчина точнехонько в нос, забрызгав соком паскудный