— Но зачем вешать на меня ложное обвинение? — возмутилась я.
Маша, уже явно не соображая, что говорит, вскинулась:
— Мне нужно было убрать тебя с дороги, пока ты не окрутила директора!
Вдруг кто-то схватил её за руки, и наручники стремительно захлопнулись на тонких запястьях. Только в этот момент Маша очнулась. Начала оглядываться по сторонам, ошеломлённо замечая полицейских, стоявших по обе стороны от неё. Дошло. Побледнела. Смертельно побледнела. Наконец-то дошло.
— Ты! — она обернулась ко мне, глядя с потрясением. — Ты! Ты сделала это специально! Ты заставила меня!
Я горько усмехнулась.
— Что я заставила? Я просто спросила, почему ты это делаешь. Всё остальное сказала ты сама. И вот снова я — козёл отпущения, хотя ни в чём не виновата! Маша, открой глаза. Ты сделала из меня монстра, придумала мои якобы преступления и мотивы, но я никогда, слышишь, никогда не желала тебе зла. Я действительно любила тебя. Хотела отдать самое лучшее, что было в моей жизни. А ты извратила всё, что я делала, и встала на такой ужасный путь. Это… даже не по-человечески, Маша. Не по-человечески…
Сестре тут же зачитали обвинение — в мошенничестве и попытке оговорить невинного человека.
Вячеслав подбежал ко мне и приобнял, мягко направляя к выходу. Я даже не заметила, как он подал жёсткий знак Константину и как вежливым кивком распрощался с офицером. Он усадил меня в машину и повёз домой.
Было так больно, будто кто-то нанёс мне ножевую рану прямо в сердце. Узнать, что родная сестра ненавидит тебя по надуманным причинам и желает лишить всего — это ужас. И врагу такого не пожелаешь.
Дома Вячеслав буквально насильно уложил меня в кровать и присел рядом. Схватил за руку, начал поглаживать.
— Катенька, только не замыкайся в себе, — просил он. — Давай поговорим. Это всё того не стоит. Твоя сестра больна, это очевидно. Ей нужен психиатр! Она не в себе. Любой это скажет.
Но я молчала. Отвечать сил не было.
— Знаешь что? — он наклонился ближе. Голос его перетёк в шёпот. — Я хочу сказать тебе одну вещь. Родные — это не те, кто родился с нами в одной семье и с кем нас связывают узы крови. Родные — это те, кто имеет с нами одно сердце. Прости её и забудь о ней. Она не родня тебе. У тебя есть я. Я люблю тебя больше жизни, Катенька! Посмотри на меня.
И я посмотрела.
— Отпусти свою боль, — продолжал шептать Вячеслав. — Позволь Маше жить своей жизнью. Сними со своей души обязательство заботиться о ней. Я вижу, ты всё ещё держишься за это. Но она сама отреклась от тебя своими поступками. Самое большое, что ты можешь для неё сделать — не держать на неё зла. Только не замыкайся… Пусть наша жизнь будет по-прежнему счастливой, а все эти вопросы мы оставим в прошлом…
Он не говорил ничего особенного. Его слова были просты, бесхитростны — но я услышала. И схватилась за его предложение всей душой.
— Давай… — прошептали пересохшие губы. — Я больше не хочу быть несчастной. Я останусь счастливой всем бедам назло!
* * *
Три месяца спустя…
Маша попала в психиатрическую больницу. Ей было назначено лечение — наверное, это лучше, чем тюрьма. А вот её подельник, некий Даниил, попал в руки полиции. Он во всём признался. Рассказал о том, как Маша пришла к нему со странной просьбой — подставить сестру.
Славик порвал все отношения с Константином. Если человек настолько ненадёжен, что ведётся на просьбы ветреной любовницы и готов подставить кого угодно, не разбираясь, — лучше с ним не водиться. Константин, конечно, возмущался, привыкнув к тому, что Славик вечно терпел его выходки. Но на этом дружба закончилась навсегда.
А была ли она? Было некое товарищество, которое в итоге не выдержало экзамена на прочность.
Очень быстро Славик отправил меня в отпуск. Причём — вместе с собой. Уже через неделю он увёз меня отдыхать на море, в Турцию, буквально насильно заставляя забыть обо всём и развеяться. Его забота воскресила меня. Хотя я никогда не любила все эти курорты, но в тот момент мне отчаянно нужны были новые впечатления.
Кульминацией этой своеобразной терапии стал наш со Славиком разговор на берегу. Было приятно нежиться в тепле его объятий. Прошлое действительно забывалось, но внутри меня всё ещё жила боль. Боль от осознания того, что я — всё-таки виновата. Я что-то упустила. Была невнимательной. Может быть, если бы я заметила влюблённость Маши в соседа или того же старосту из группы, я бы поступала иначе. И всё могло бы быть другим.
А так — жизнь моей сестры разрушена. Моя хоть и восстановилась из пепла, но… всё равно была наполнена болью.
Славик, будто прочтя мои мысли, произнёс:
— Прошу, Катенька, не нужно себя корить. Знаешь, у каждого человека есть собственный выбор в жизни. Думаешь, у Маши его не было? Она сама захотела сделать тебя виноватой. Сама решила, что обвинит во всём тебя. Легко обвинять кого-то, закрывая глаза на собственную несостоятельность. Тогда пришлось бы признать, что она не настолько прекрасна, чтобы в неё влюбился сосед или староста из группы. Проще обвинить тебя. Не было бы тебя — она нашла бы кого-то другого. Это такая манера у людей: винить всех, кроме себя. Поэтому прошу, умоляю, прекрати допускать мысль, что во всём этом есть твоя вина! Это её вина. Её выбор. И, возможно, она образумится когда-то… хотя надежды мало. А тебе нужно жить собственной жизнью и обо всём забыть. Я понимаю, что это трудно, — не возражай. Но ты должна, понимаешь?
Он погладил меня по щеке.
— Оглядываясь назад, ты не построишь будущее. Чтобы идти вперёд, нужно отпускать. Жизнь прекрасна. У тебя есть я, а ты есть у меня. Давай ты будешь жить не ради воспоминаний, а ради нас с тобой. Прошу!
Это был крик души, хотя он говорил шёпотом. И я поняла, что была эгоистична, погрузившись в свою трагедию с головой. А ведь Славик тоже страдал, наблюдая за моими мучениями. Если я люблю его,