— Обойдусь, — отрезал дед. — Был уже. Ничего нового не скажут.
Телевизор показывал кадры торжественного заседания, серьёзные лица в президиуме, аплодисменты. Сергею хотелось выключить — невыносимо іло слушать казённые фразы. Но для этого нужно было пройти через всю комнату, наклониться к кнопке, а сил на такое простое действие не находилось. К тому же тесть любил слушать новости. Что же, пусть его.
Вместо этого Сергей подошёл к серванту, достал бутылку «Столичной» и плеснул в стакан. Предложил и тестю, но тот покачал головой.
— Мне нельзя теперь, — Никон Трофимович хмыкнул, и в этой короткой гримасе мелькнул прежний партийный работник, привыкший командовать и принимать решения. — А тебе, Серёжа, тоже не помешало бы завязать. Сколько уже? Каждый день по пол-литра?
— Да какая разница, — зять опрокинул содержимое в рот, не поморщившись. За годы водка перестала обжигать, перестала вызывать отвращение — просто притупляла боль, делала её переносимой.
Книжные полки притягивали рассеянный взор — собрание сочинений Тургенева в тёмно-синих переплётах, томики Ахматовой, Цветаевой, Блока. Анна любила перечитывать стихи по вечерам, иногда вслух, иногда про себя, шевеля губами. Ни одна книга с тех пор не сдвинулась с места. Корешки покрылись пылью, и Сергей не трогал даже её — пусть всё остаётся, как при жене.
Дед повернул голову к снимку дочери.
— Вспоминал сегодня, как она в детстве любила по лужам бегать, — сказал непривычно мягко. — Купишь ей сапожки резиновые, а она обязательно найдёт лужу поглубже. Вернётся с улицы вся мокрая, счастливая…
Не закончил, отвернулся к оконному проёму. Сергей видел, как подрагивали плечи под вязаным кардиганом. Обычно они избегали таких разговоров — существовало негласное соглашение: о прошлом можно думать, но не произносить вслух. Никон нарушил это правило, и зять не знал, как реагировать.
Старик снова закашлялся, на этот раз сильнее. Отложив газету, с трудом поднялся, опираясь на подлокотники, и медленно побрёл к себе.
— Спать пойду. Поздно уже.
Было ещё рано, но оба давно приучились ложиться засветло. Какой смысл бодрствовать, если делать нечего, говорить не о чем. Сергей кивнул, не оборачиваясь. Шаркающие шаги удалялись по коридору, скрипнула дверь, потом наступило безмолвие, нарушаемое лишь голосом диктора.
Оставшись один, Сергей опустился в кресло. Преследовало ощущение, что он проживает один и тот же день снова и снова. Утром — институт, лекции по марксизму-ленинизму, которые читал механически, не задумываясь над словами. Потом — столовая, тарелка борща и котлета с макаронами. После — библиотека или кабинет, конспекты, в которых не видел текста. Вечером — эта полупустая квартира, молчание, водка, сон. И так день за днём, месяц за месяцем.
Странно, что жизнь продолжалась. Никто не вызывал на допросы, не исключал из партии, хотя ожидалось худшее после всего случившегося с Еленой. С виду всё осталось по-прежнему. Но внутри всё умерло.
Процедура развода заняла немного времени — народный суд, заседание за закрытыми дверями, судья с поджатыми губами, требование объяснить причины, неловкие паузы, когда оба рассматривали пол. Потом ожидание решения, штамп в паспорте, поставленный равнодушной женщиной в сером костюме, — и опустошение вместо облегчения. А потом она уехала к тому капитану… как его… Родионову.
Поставив пустой стакан на стол, Сергей вышел в коридор. В тусклом свете настенного бра остановился у двери в бывшую комнату падчерицы. Положил ладонь на ручку, ощутил прохладу металла. Пальцы сжались, готовые повернуть, но в последний момент отдёрнул руку.
Нет, не сегодня. Войти туда, увидеть девичью кровать с белым покрывалом, книжную полку, письменный стол, где Лена готовилась к экзаменам, — на это не хватало решимости. Вещи остались — она забрала только необходимое, когда уходила. Не хотела возвращаться в дом, где жил отчим. И он понимал.
Сергей вернулся в гостиную, сел перед телевизором. На экране показывали концерт — певица в длинном платье пела о любви, о счастье. Улыбка — приклеенная, зрачки — в пустоту. Он наклонился вперёд, повернул тумблер на передней панели — экран погас.
И снова в тишине стал слышен текущий кран на кухне: кап-кап-кап…
Поднявшись, он добрёл до ванной, достал из шкафчика новую прокладку. Дел — на пять минут, он знал. Но прокладка так и осталась лежать в ладони. Покрутил, аккуратно положил обратно и вернулся в гостиную.
Пусть капает.
Кран продолжал течь. В дальней комнате кашлял Никон. За окном проехала одинокая машина, осветив стену фарами — тени проползли от одного угла к другому. Потом снова стало темно. А Сергей сидел, уставившись в пустоту, не в силах двинуться ни вперёд, ни назад.
***
Гости разошлись. В воздухе висел запах духов, на столе остались недопитые рюмки коньяка. Игорь стоял у распахнутой двери балкона в квартире на Котельнической набережной и медленно выдыхал дым сигареты. Высоко, и вся излучина Москвы-реки лежала внизу в россыпи фонарей.
У подъезда Родионов открыл дверцу бежевой «Волги» — собственной, купленной после повышения. Елена, придерживая полы пальто, села на переднее сиденье. Преподаватель наблюдал, как Степан наклонился к жене и поправил воротник, защищая от февральского ветра. Как из той истории с салонами и древними кланами могла родиться такая простая человеческая нежность? Странно.
За спиной Ольга собирала со стола посуду, оставляя на скатерти влажные кольца. Двигалась бесшумно — инстинкт существа, веками жившего среди людей.
— Хорошо посидели, — произнесла она, когда он вернулся в гостиную, затушив сигарету и плотно закрыв балконную дверь. — Родионов наконец-то начал улыбаться. А помнишь, каким он был на нашей первой встрече?
— Как будто проглотил устав КГБ вместе с папкой и скоросшивателем, — Игорь повернулся к ней, и в уголках губ дрогнула ироничная складка. — Зато Лена… совсем другой человек теперь. Кто бы мог подумать?
— Сильная натура, — Ольга кивнула, убирая со лба выбившуюся прядь. — Всегда была сильной. Просто не догадывалась об этом. Как и ты когда-то.
Игорь притянул её к себе. Комнату наполнило мягкое голубоватое сияние. Теперь, без посторонних, можно было не скрываться.
— Знаешь, я иногда думаю, — негромко проговорил он, касаясь губами её виска, — что Ордынцев невольно сделал нам подарок. Если бы не его игры с салонами, мы никогда бы не нашли друг друга.
Ольга прикрыла веки.
— И не только мы. Взгляни на Степана и Лену. На Олега и Марину. Четыре человека, которые никогда бы не встретились, если бы не то расследование.
Муж подвёл её к дивану, они опустились рядом. Разлил в хрустальные бокалы остатки вина.
— За наших друзей, — произнёс Игорь, поднимая свой. — За людей, которые знают правду и не боятся её.
— И за нас, — добавила Ольга. — За то,