Они пригубили вино, встретившись взорами поверх хрустальных краёв. В этот момент исчезли все маски — не было больше преподавателя института и полковника КГБ в отставке. Остались двое, древних и вечно молодых, нашедших друг в друге то, что искали столетиями.
За окнами набережная погрузилась в глубокую ночную тишь — ту, что в Москве наступает, только когда замолкает последний трамвай и гаснут последние огни.
***
В другом районе, в новостройке на окраине, в квартире с видом на бетонную коробку строящегося дома, Олег Добровольский с удовольствием вытянулся на новом диване. Ковёр, о котором супруги спорили последние два месяца, наконец занял место в центре гостиной — тёмно-бордовый, с геометрическим узором, чудом доставшийся после бесконечной очереди в «Мебельторге» на Ленинградском проспекте.
— Ну что, красота? — спросил Олег, подмигнув жене, и с удовольствием оглядел обновку. — А ты боялась, что не достанется. Отстояли — и вот он, наш.
Марина, сидевшая в кресле напротив, рассмеялась:
— Если бы не твоя беседа с той продавщицей, мы бы ещё неделю по магазинам ездили. Что ты ей наплёл про распределитель Министерства культуры?
— Ничего я не плёл, — запротестовал муж, но озорной блеск глаз выдавал его. — Просто сказал, что у меня дядя в снабжении работает.
— Дядя? — Марина приподняла бровь. — Это который в Калуге живёт и коров разводит?
— Так ей-то откуда знать? И не соврал: дядя коров сеном снабжает — чем не снабженец? — Олег хохотнул, поднявшись с дивана. — Главное, талон на ковёр получили. Пойдём чаю выпьем?
Жена кивнула, и Олег отметил, как даже в домашней обстановке Марина сидела так, чтобы держать в поле зрения входную дверь. Годы в работы органах не отпускали — даже здесь, дома, тело сохраняло внутреннюю собранность, готовность к действию.
Кухня в их новостройке сверкала чистотой и практичностью — ни излишеств, ни беспорядка. Яркая лампа под потолком заливала помещение светом, выхватывая новенький гарнитур, добытый по блату через знакомого жены с мебельной фабрики. Чайник на плите засвистел, и Олег сноровисто заварил крепкий чай в старом заварнике — едва ли не единственная вещь, которую забрал из родительского дома на Чистых прудах.
— Знаешь, — задумчиво произнёс он, отхлёбывая из чашки, — иногда я думаю, что мне повезло встретить тебя. Даже если для этого пришлось пройти через весь тот кошмар.
Марина взглянула на него — во взоре мелькнуло нечто древнее, не вполне человеческое, но наполненное теплом.
— Мне тоже повезло, — ответила она вполголоса. — До тебя я была пустой. Выполняла задания, следовала приказам, но не чувствовала по-настоящему.
Отставив чашку, она положила голову ему на плечо.
***
Елена проснулась от звуков возни на кухне. Степан всегда вставал раньше — привычка, с которой не расставался даже по выходным. Потянувшись в постели, молодая женщина ощутила приятную тяжесть после долгого сна. Бледный февральский рассвет, нерешительный и робкий, пробивался сквозь неплотно задвинутые шторы, рисуя на потолке расплывчатые узоры. Из-за стены донёсся приглушённый стук упавшей ложки и негромкое ворчание, от которого сама собой набежала улыбка.
Натянув тёплый стёганый халат, привезённый мужем из командировки в Прагу, Елена прошлёпала босиком по паркету на кухню. Полковник Родионов, в домашней майке и спортивных штанах, воевал с форточкой, которая не поддавалась.
— Советская промышленность, мать её! — бормотал Степан, дёргая ручку. — Поставили окна по спецзаказу, а они не открываются. Кому жаловаться? В ЦК? Или сразу Андропову?
Лена прислонилась к дверному косяку, с нежностью наблюдая за мужем. В этой просторной четырёхкомнатной обители на улице Горького, выделенной Степану полгода назад, после повышения, оба всё ещё чувствовали себя гостями. Потолки под три метра, длинный коридор, раздельный санузел — такое пространство казалось расточительством.
— Доброе утро, товарищ полковник, — произнесла Елена, не скрывая лукавства. — Вам помочь или просто постоять, посмеяться?
Родионов обернулся, и на лице досада мгновенно сменилась теплом.
— А, проснулась. Извини, если разбудил. Хотел проветрить перед завтраком, а эта зараза не поддаётся.
Жена подошла, мягко отстранила мужа и нажала фиксатор сбоку от ручки — форточка легко открылась. В помещение хлынул свежий февральский воздух, принеся запах мокрого снега и выхлопных газов.
— Женская хитрость, — подмигнула Елена. — Управдом показал, когда тебя не было. Говорит, во всём доме такие.
Степан покачал головой, с демонстративной обидой отворачиваясь к плите.
— Заговор. Кругом заговор. Даже собственная жена с управдомом сговорилась.
Широкая спина тряслась от беззвучного смеха, и Елена обхватила мужа сзади, прижавшись щекой ему между лопаток, вдыхая родной запах. Даже после пяти лет совместной жизни не уставала удивляться простому счастью быть рядом с этим человеком. Сколько сил стоило научиться снова доверять, прикасаться, не вздрагивать от мужского присутствия…
— Яичницу или сырники? — спросил Степан, накрывая её кисти ладонями. — Я купил вчера сметану.
— Сырники, — решила Лена, отпуская мужа и направляясь к холодильнику. — Я сделаю. А ты кофе завари.
Они двигались по кухне с привычной слаженностью людей, давно живущих вместе. Елена доставала творог, яйца, муку, Степан колдовал над туркой, в которой уже закипал кофе. На полке среди импортных баночек с чаем стояла старая фарфоровая сахарница с отколотым краешком — единственное, что осталось от матери.
— Вот, кстати, — муж достал из кармана рубашки, висевшей на спинке стула, конверт и положил перед женой. — Пришло вчера. Разрешение на поездку в Берлин. Сроком на три года.
Елена замерла, не донеся ложку творога до миски. Три года в Берлине. Новая страна, новая жизнь. Представительство КГБ при советской военной миссии, престижная должность для Степана, возможность учить немецкий в живой среде. И главное — возможность начать с чистого листа там, где никому не известна её история.
— Когда выезжать? — спросила Лена, возвращаясь к готовке.
— Через месяц, если согласимся, — ответил Родионов, внимательно следя за реакцией жены. — Ты не обязана, Лена. Можем остаться, если не хочешь уезжать.
Взор Елены скользнул к оконному проёму, к московскому небу, затянутому серыми облаками. Где-то там, среди улиц и переулков, остались события, живущие в тёмных закоулках памяти — салон Арины Капитоновны, та страшная ночь, когда Ордынцев едва не победил… Имена, лица, запахи — всё это иногда возвращалось в снах, от которых Елена просыпалась в холодном поту.
Уехать от этого, сменить жизнь — разве это не отличный вариант?
Но здесь, в Москве, оставалась могила матери и старый дед Никон. Здесь была студенческая жизнь — которую всё-таки удалось завершить, защитив диплом с отличием в историко-архивном, несмотря на долгий перерыв и всё случившееся.
— Я подумаю, — наконец ответила Лена, выкладывая первый сырник на раскалённую сковороду. — У нас ведь есть месяц, да?
Муж кивнул, не настаивая.