Дождь за окном стих, и в наступившей тишине кабинет будто стал просторнее. Андропов задумчиво постукивал по краю столешницы, устремив неподвижный взор куда-то мимо Чазова.
— Кто будет производить эти… пустышки? — спросил он наконец.
— У нас есть фармацевтическая лаборатория при институте. Там можно изготовить таблетки любой формы и цвета, полностью идентичные оригиналам.
— Без следов в документации?
Чазов понимающе кивнул:
— Конечно. Оформим как экспериментальную партию витаминных добавок.
Андропов перевёл взгляд на портрет Ленина. Затем встал, давая понять, что разговор окончен.
— Хорошо, Евгений Иванович. Действуйте согласно вашему плану. Я обеспечу… соответствующее прикрытие, — он выдержал короткую паузу. — И ещё. Я хочу, чтобы вы лично докладывали мне о состоянии здоровья Леонида Ильича. Еженедельно. Без промежуточных звеньев.
За стеклом по-прежнему моросило, и мелкая водяная пыль, висящая в воздухе, создавала ощущение уединённости — как будто эта комната, этот разговор существовали в отдельном пространстве, отгороженном от Москвы. Андропов задумчиво рассматривал план лечения, который только что передал Чазов. Тема здоровья генсека была исчерпана, но, вместо того чтобы завершить встречу, председатель КГБ вдруг подался вперёд, будто вспомнив о чём-то неотложном.
— Кстати, Евгений Иванович, — голос Андропова звучал почти непринуждённо, но за стёклами очков читалась цепкая, неослабевающая сосредоточенность, — я хотел бы обсудить с вами ещё один вопрос. Не связанный со здоровьем Леонида Ильича.
Чазов, уже мысленно прощавшийся с хозяином кабинета, замер с портфелем в руках. Лицо, только что расслабившееся, вновь напряглось.
— Конечно, Юрий Владимирович. Я к вашим услугам.
Андропов на мгновение умолк, будто решая, с какого края подойти. Потом поднял с края стола тонкое досье, которое Чазов раньше не замечал.
— Скажите, Ставицкая была первой?
Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что Чазов непроизвольно вздрогнул. Имя он узнал мгновенно — это было видно по лицу.
— Простите?
— Анна Никоновна Ставицкая, — терпеливо повторил Андропов, раскрывая досье и доставая фотографию молодой женщины в медицинском халате. — Врач-терапевт высшей категории. Сорок лет. Скоропостижно скончалась во время ночного дежурства в режимном отделении вашего 4-го управления. Официальная причина — острая сердечно-сосудистая недостаточность, разрыв миокарда. Вам знакомо это имя?
Чазов медленно опустился обратно на стул, уже не думая о других пациентах. В комнате повисла тяжёлая тишина, которую нарушал только слабый шум мороси за стеклом.
— Да, конечно, — наконец ответил он. — Доктор Ставицкая была одним из наших ведущих специалистов. Прекрасный врач, большая потеря для отделения.
— И для семьи, полагаю, — сухо заметил Андропов. — Муж, двое детей, отец — член ЦК в отставке, — он закрыл досье. — Меня интересует, были ли другие случаи необъяснимой остановки сердца у здоровых женщин в вашей системе? А именно — среди персонала режимного отделения?
Чазов облизнул губы. Ладони, недавно спокойно лежавшие на коленях, едва заметно подрагивали.
— Юрий Владимирович, я не совсем понимаю направление вашего интереса. Смерть доктора Ставицкой — трагическая случайность. Патологоанатомическое исследование показало…
— Я знаком с результатами вскрытия, — перебил Андропов. — Меня интересуют другие случаи. Были ли они?
Лицо Чазова заметно посерело. Он отвёл глаза к окну, за которым по-прежнему сеялась мелкая водяная пыль.
— Были случаи внезапных смертей среди медперсонала, да. Но это обычное дело в нашей профессии. Врачи работают на износ, постоянные стрессы, ненормированный график. Многие запускают собственное здоровье, занимаясь пациентами.
Андропов откинулся на спинку кресла, не ослабляя давления пристального внимания.
— Сколько?
— Что — сколько?
— Сколько случаев внезапной смерти от сердечной недостаточности среди женщин-врачей вашего управления зафиксировано за последние пять лет?
Чазов на мгновение прикрыл веки. Когда открыл их, выражение лица стало уже более собранным, профессиональным.
— Если считать только режимное отделение… два или три случая, не считая доктора Ставицкой. За пять лет это не выходит за рамки статистической нормы.
Андропов молча принял ответ.
— И все случаи были списаны на переутомление и стресс?
— Да. В условиях нашей работы это наиболее вероятная причина. Вы же знаете, какая нагрузка ложится на врачей в режимном отделении.
— Знаю, — согласился Андропов. — И знаю, что в режимном отделении проводятся не только стандартные медицинские процедуры.
Чазов застыл. Пальцы, лежавшие на картонной обложке документов, замерли, а потом начали мелко постукивать по картону.
— Я не совсем понимаю, на что вы намекаете, Юрий Владимирович.
— А я не намекаю, — спокойно ответил Андропов. — Я спрашиваю прямо. Были ли эти женщины задействованы в так называемых «особых процедурах» для высокопоставленных пациентов?
Лицо Чазова приобрело землистый оттенок. Он открыл рот, закрыл, опять открыл — и не издал ни звука. Потом осторожно поставил портфель на пол, будто от резкого движения в этих стенах что-то могло измениться необратимо.
— Юрий Владимирович, — наконец выговорил Чазов, тщательно подбирая слова, — 4-е управление предоставляет полный спектр медицинских услуг для руководства страны. Включая некоторые… нестандартные программы реабилитации и восстановления работоспособности. Это дело государственной важности. Врачи, работающие в режимном отделении, дают особую подписку о неразглашении.
— Я знаю о подписке, — сухо ответил Андропов. — И о «нестандартных программах» тоже. Что я хочу знать — были ли погибшие женщины частью этих программ?
Чазов сглотнул. Капля пота скатилась по виску.
— Да. Все три… то есть все четыре, включая Ставицкую, были задействованы в программе… специального обслуживания некоторых товарищей из высшего руководства.
Андропов выждал, разглядывая собеседника, который под этим вниманием заметно сдал.
— Вы не находите странным, Евгений Иванович, что четыре здоровые женщины, все из одного отделения, все задействованные в одной и той же «программе», умерли от остановки сердца в течение пяти лет? Причём без предшествующих симптомов?
Пальцы Чазова вновь забарабанили по обложке. Он прижал ладонь к картону, но через секунду непроизвольное постукивание возобновилось.
— Я… не задумывался об этом в такой плоскости, — признался он. — Но теперь, когда вы сформулировали вопрос именно так… — он запнулся.
— Да? — подтолкнул Андропов.
— Я вспомнил кое-что. У всех четверых было обнаружено примерно одинаковое содержание барбитуратов в крови. Не в смертельной дозе — просто следы. Патологоанатомы предположили, что женщины принимали снотворное из-за сложного графика работы. Обычная практика среди врачей.
Андропов подался вперёд, прищурившись.
— Барбитураты? Какие именно?
— В основном фенобарбитал. Старый препарат, но до сих пор широко используется как снотворное и успокоительное.
— Тот, что даёт Леониду Ильичу Черненко?
Чазов замер, осознавая, что разговор сделал неожиданный круг, вернувшись к тому, с чего начался.
— Д-да. Тот же.
— И что, по-вашему, делает фенобарбитал в организме?
— При правильной дозировке — вызывает сонливость, расслабление мышц, снижает тревожность. При передозировке — может вызвать угнетение дыхательного центра, сердечную недостаточность, — Чазов говорил теперь отрывисто, будто зачитывал из справочника. — Но в крови погибших концентрация была невысокой, недостаточной для смертельного исхода!
— А если сочетать с другими веществами? — голос Андропова стал жёстче. —