Ответ на грандиозный вопрос Стивенса – «Что тут есть, кроме погоды?»[384] – заранее дан (как Стивенсу было известно) в великолепном стихотворении Дикинсон об отчаянии. Ее стихотворение – порыв негаций, в котором пустота пустот возвышенно помещается в самое «яблочко» зрения – оксюморонную «Небесную Рану» и «Царственное Горе». Существительные – «Рана» и «Горе»; свет передает боль отчаяния, но прилагательные, «Небесная» и «Царственное», указывают на то, что этот свет следует приветствовать, что он передает нечто восхитительное. В конце концов, томление, вызванное звуком Органа, – томление весьма своеобразное, доступное лишь возбужденным и высоким чувствам. Адепт эмерсоновского прагматизма, Дикинсон обнаружила то самое небезразличное «внутреннее различие», изменение смыслов до невозможности их дальнейшей передачи.
Этот наклон лучей, «определенный» в обоих смыслах слова, называется «Печатью Отчаяния»; это не печать из Апокалипсиса, а что-то вроде инверсии чувственной печати, которая кладется на сердце в «Песни песней»: «Положи меня печатью на сердце твое, печатью – на мышцу твою! Ибо сильна, как смерть, любовь, как ад – безжалостна ревность! Ее стрелы – стрелы огня, пламя Господне!»[385]
Дикинсон не видит шрама, но печать на нее наложена. Отчаяние, как зачастую оказывается в сильнейших ее стихотворениях, имеет внешне онтологический, но внутренне эротический характер, и этот наклон лучей передает вызванную утратой меланхолию. Это – часть смысла, скрытого в неупоминании момента «между» в последней строфе: ведь здесь говорится о приходе и уходе наклона лучей, а о кратком промежутке, когда этот наклон царит, умалчивается. Вслушивающийся пейзаж и замирающие тени относятся к лучшим образам Дикинсон, но эллипсис у нее еще лучше. Во всем стихотворении есть воздействие света, но нет описания самого света – не считая того, что он падает с определенным наклоном. Всякое слово – предубеждение или предрасположение, говорил Ницше, поэтому каждое слово, в силу своей предвзятости, уже выражает некую наклонность, а всю правду, по Дикинсон, следует говорить уклончиво[386]. Слово «наклон», таким образом, есть слово слов, и, обращаясь к нему, Дикинсон делает его еще одной метафорой своего отчаяния.
Мне не кажется, что в стандартном истолковании этого стихотворения есть хоть что-то от Дикинсон; вряд ли это стихотворение касается страха смерти. К ее «внутреннему различию» этот наклон лучей добавляет совершенно иное опасение: оно касается новой чувственной утраты, которая наложит на ее сердце другую печать. У Дикинсон даже самые негативные, или пустые, порывы – все равно часть Американского Возвышенного, все равно воспевание того пугающего, что присуще душе, не являющейся частью природы. И, насколько я понимаю, ее наклон лучей также не есть часть природы. Это – синекдоха, обозначающая определенную склонность ее сознания. Блейк говорит, что мы превращаемся в то, что наблюдаем, но Дикинсон ближе к Эмерсону, который говорит, что только мы можем понять, что мы такое[387]. То, что томит Дикинсон, не вполне ей посторонне; царственное горе до некоторой степени уже в ней, и ранящие небеса тоже. Ее сознание, редко бездействующее, тонко изображено в этом стихотворении: оно здесь отвечает зимнему свету добавочным отблеском. В противовес Незнакомцу, Вордсворту, она по праву утверждает, что запечатлела его свет, которого нет ни на земле, ни в море.
Самая таинственная составляющая «Наклона лучей» – «задержка» смысла, существенно продленная даже по сравнению с обычной для Дикинсон радикальной практикой. В стихотворении о «внутреннем различии» тишина следует за светом и составляет его глубинное значение. Годом позже, развивая в стихотворении номер 627 схожую мысль, она создала величайшее свое произведение. Оно кажется мне вершиной американской поэзии, если не считать «Сирени» Уитмена, и, как и стихотворение Уитмена, выражает подлинное американское Возвышенное:
The Tint I cannot take – is best —
The Color too remote
That I could show it in Bazaar —
A Guinea at a sight —
The fine – impalpable Array —
That swaggers on the eye
Like Cleopatra’s Company —
Repeated – in the sky —
The Moments of Dominion
That happen on the Soul
And leave it with a Discontent
Too exquisite – to tell —
The eager look – on Landscapes —
As if they just repressed
Some Secret – that was pushing
Like Chariots – in the Vest —
The Pleading of the Summer —
That other Prank – of Snow —
That Cushions Mystery with Tulle,
For fear the Squirrels – know.
Their Graspless manners – mock us —
Until the Cheated Eye
Shuts arrogantly – in the Grave —
Another way – to see —
Оттенок, которого мне не взять – лучший —
Цвет, слишком далекий,
Чтобы я могла показывать его на Базаре —
Гинея за погляд —
Красивый – неосязаемый Строй —
Который шествует на глаза
Как Общество Клеопатры —
Повторенное – в небе —
Моменты Владычества,
Которые происходят на Душе
И оставляют ее с Досадой,
Слишком изысканной – чтобы описать —
Нетерпеливый взгляд – у Пейзажей —
Словно они только что вытеснили
Некий Секрет – который рвется,
Как Колесницы – под Рубашкой —
Мольба Лета —
Другой Обман – Снега —
Который укутывает Тайну Тюлем,
Из страха, что Белки – знают,
Их Нехваткие повадки – насмехаются над нами —
Пока обманутый Глаз
Не закроется надменно – в Могиле —
Другой способ – видеть – [388]
Здесь в сжатом виде явлена вся ее поэтика, одновременно эмерсонианская и контрэмерсонианская, новое и всецело индивидуальное доверие к себе и великое отъятие имен, негация не менее диалектическая и основательная, чем любая из предпринятых Ницше или Фрейдом. Это стихотворение Дикинсон, как никакое другое в ее веке, выражает сознание того, что мы всегда в заложниках у точек зрения. Достигая, как в этом стихотворении, самых дальних своих пределов, искусство Дикинсон позволяет ей умом и словом выйти из этого положения. Тем не менее она знает, что мы подчинены преемственности жизни внутри древней поэмы, составленной из точек зрения наших предшественников. Афоризмы Ницше из «Воли к власти», написанные поколением позже главного этапа творчества Дикинсон, можно читать как комментарий к «Оттенку…». Вот выдержка из 1046-й заметки (около 1884 года) «Воли к власти»:
Мы хотим удержать наши чувства и веру в них – и додумать их до конца! <…>
Наличный мир, который строился всем и живым, в итоге чего он сейчас так и выглядит (прочным и медленно движимым), мы хотим строить дальше – а не отметать критически мир как ложный.
Возводить на нем наши ценности, выделяя их и подчеркивая. <…>
Надо понимать основной феномен, именуемый жизнью, как феномен художественный…[389]
Ницше предлагает двойную установку, которую уже выполнили Эмерсон и Дикинсон. Нам следует осознавать преемственность наших представлений и в то