— Ты мне поможешь или нет?
— О чём конкретно речь? Я нейрохирург, а не гинеколог.
— Марину можно прооперировать органосохраняющим методом. Отделить нервные волокна и оставить…
— Нет, нельзя, — отрезает резко.
— Можно! Если за это возьмётся кто-то, кто умеет работать на грани.
Богдан откидывается в кресле, скрещивает руки на груди.
— Сумасшествие, — качает головой.
— Это её шанс.
— Нет, Женя. Это настоящее безумие. И раз ты сейчас стоишь здесь, значит, Медведев тоже это прекрасно понимает. Сколько ещё мнений тебе нужно для того, чтобы понять, что идея — дерьмо?
— Марина отказывается от радикальной операции.
— Потому что ты прогнулась. Нужно было стоять на своём. Возможность рожать детей или жизнь? Кто вообще даёт пациентам такое право выбирать?
Воздух в комнате становится вязким. Мне сложно сделать вдох — кажется, кислород булькает в лёгких густым сиропом.
— Ты не можешь так говорить.
— Я не могу? — Богдан смеётся коротко, глухо. — Женя, ты вообще понимаешь, о чём просишь?
— Понимаю.
— Ты всегда выбираешь самый сложный путь, правда? Всегда бросаешься туда, где больше всего боли?
— Я хочу спасти пациентку.
— Нет, ты хочешь спасти себя.
Богдан поднимается с кресла, проходит мимо меня к окну. Встаёт спиной, вглядываясь в мир за стеклом.
— Зачем ты это делаешь, Жень? — Тихо.
— Чтобы она могла стать…
— Зачем ты делаешь это на самом деле? — Перебивает. — Почему ты так вцепилась в эту пациентку?
— Мне важна каждая моя пациентка.
— Нет. Не каждая. Не до такой степени, — он резко разворачивается. Его глаза прожигают дыру в моей переносице. — Признайся себе, Женя! Сама себе! Ты видишь в ней себя. И спасаешь сейчас не Марину, а себя. Ты цепляешься за неё так, будто это твоя последняя возможность что-то исправить в прошлом. Но ты не исправишь. Потому что прошлое уже не вернуть. Нам нужно просто принять его.
Грудь сдавливает. Сердце ударяется о рёбра так больно, что дыхание перехватывает.
Впиваюсь пальцами в столешницу, как утопающий — в проплывающую мимо соломинку.
— Скажи мне правду, Женя. Скажи, что ты сама не дала себе шанса тогда, и поэтому так отчаянно пытаешься дать его Марине сейчас.
— Да, — выдержав испытующий взгляд Богдана, вздёргиваю подбородок повыше. — Так и есть. Онкология разрушила мою жизнь, поставила крест на всём, что имело для меня значение. Я не боролась за то, что мне дорого. А Марина — борется! И я хочу ей в этом помочь!
— Ты хочешь сыграть в Бога!
— Эта операция — реальна! Мне лишь нужен компетентный хирург!
Богдан молчит.
Закрывает глаза на пару долгих секунд и медленно качает головой.
— Я понимаю тебя. Не в полной мере, но… Я могу представить, что ты чувствуешь, когда смотришься в человека, как в собственное отражение. Однако, я не стану делать того, о чём ты меня просишь.
— Почему?
— Потому что я не собираюсь рисковать её будущим ради твоего прошлого.
Между нами несколько шагов. Но ощущение, что целая пропасть, которую нам не преодолеть за целую жизнь.
— Я не дам тебе этой иллюзии, — Богдан коротко поджимает губы. — Я не стану рисковать пациенткой ради твоих сожалений.
Распрямляю плечи.
В горле — ком горечи, который никак не удаётся проглотить. Он стоит там колючим сгустком, мешающим говорить.
Богдан тоже выглядит так, словно только что вышел с ринга, на котором провёл длительный бой.
Мы оба — выжатые в ноль лимонные корки, лишённые жизни и сил.
Богдан выдыхает. Устало растирает глаза и массирует переносицу.
— Всё, Женя, для очистки совести ты сделала всё, что могла. С лучшим нейрохирургом из доступных тебе всё обсудила. Хирург своё добро на проведение такой рискованной операции не даёт. А теперь иди и убеди свою пациентку в том, что её решение — это полная хрень. И если она хочет остаться в живых, пускай соглашается на радикальную операцию.
Киваю.
— Я поняла.
— Женя…
— Спасибо, Богдан. Ты мне всё объяснил. Пойду скажу Марине, чтобы заказала маленький гробик для мечты всей своей жизни. И гробик побольше — для себя.
Разворачиваюсь и ухожу, не дождавшись, пока он скажет ещё что-то.
Глава 28
Женя.
Лаборатория пахнет спиртом и реактивами. Стою у стойки, нервно барабаню пальцами по пластиковому покрытию.
Настя, лаборантка, копается в стопке конвертов, шуршит бумагой.
— У вас много работы, — пытаюсь заполнить неловкую тишину разговором.
— Как всегда, — пожимает плечами Настя. — Больница же. Одни анализы уходят, другие приходят. Замкнутый круг.
— Да уж…
Вроде бы всего несколько минут назад я чувствовала себя нормально, но теперь в горле стоит сухой ком, ладони ледяные, а сердце бьётся через раз.
— Ты как? — Настя бросает на меня быстрый взгляд, выуживая из кипы нужный конверт.
— В норме, — неестественно ровно звучит мой голос.
Хватаю конверт, киваю в знак благодарности и отхожу в сторону. Разорвав печать, вытягиваю результаты. Глаза сразу цепляются за цифры.
Замедленное осознание, удар током.
Лейкоциты зашкаливают. СОЭ ужасающее. Маркеры воспаления выше нормы в несколько раз.
Нет…
Нет!
Гул нарастает в ушах, ноги становятся ватными. Сердце отбивает неравномерный ритм. Грудь так сдавливает, что становится больно.
Я вдыхаю — воздух не заходит в лёгкие.
Второй раз — снова мимо.
Мир накреняется.
— Женя? — Настя трогает меня за плечо, но я в таком вакууме, что не сразу чувствую её прикосновение. — Ты в порядке?
Заставляю себя сглотнуть, но язык деревенеет. Картинка перед глазами подрагивает, цифры в анализах расплываются, превращаясь в чёрное месиво.
— Да, всё нормально.
Голос не мой. Чужой. Пустой.
Торопливо прячу конверт в карман халата.
— Ты побледнела.
— Нет, всё хорошо, просто…
Воздух в помещении меняется.
Холодок пробегает вдоль позвоночника.
Я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Богданом.
Он стоит напротив, важно сложив руки на груди.
— Женя, ты плохо выглядишь, — слышу его будто издалека. Сквозь пелену. — Что случилось?
Открываю рот, но голосовые связки отказываются подчиняться. Приходится выдавливать из себя слова:
— Он вернулся.
— Кто?
— Он. Он вернулся…
— Да кто вернулся?
В груди всё сжимается в крошечный, трясущийся комок.
— Рак.
Я произношу это и… Мой мир разрушается до основания.
Страх, древний, животный, вырывается изнутри и оплетает меня, заполняет каждую клеточку тела, прорывается в лёгкие, не давая дышать.
А Богдан просто смотрит на меня.
Без эмоций.
Без малейшего участия в серых глазах, так похожих сейчас на море в шторм.
— И что ты собираешься делать? — Губы его сжимаются в суровую линию.
Я хочу сказать, что я сильная, что я справлюсь. Что не сломаюсь, не позволю страху взять надо мной верх.
— Я не знаю, — шепчу вместо этого. — Мне страшно, Богдан. Мне очень