кычет сова.
Кнут-старина
шевелит кочергой:
огонь разгорается,
искорки пляшут,
мечутся тени
по стенам и полу.
Тура трет
миски да чашки,
пыхтя, относит
в шкаф и на полку.
Не оберешься
работы в доме.
А снаружи,
во тьме и ливне,
что-то бьется,
визжит и воет,
скребется в двери
рукой костлявой…
Идет-бредет чума по стране
Идет-бредет Чума по стране —
городами да весями, дворцами-лачугами,
загребает сотни,
сметает тысячи.
Кто в лесу прячется,
в горах укрывается,
кто выходит в море бурное,
по островам — по шхерам хоронится.
Кто в пещере, кто в ущелье,
гонят друг друга прочь, как звери лютые.
А Чума за ними по пятам идет,
везде их отыскивает.
Совы кычут, гагары хохочут.
На суше, на море нечисть разгулялась —
визжит, и вопит, и рыдает,
причитает да бормочет.
Ночью драуги[4] стенают,
лезут на берег, все в тине,
бьются с покойниками,
тащат их в пучину.
Ветер черепа гоняет,
катает их по камням да намоинам,
песком их чистит,
добела сушит.
Эхо застыло
в темных скалах,
слыша, как море
плещет да плачет.
Собираются сгустки тумана
над морем и твердью,
липким саваном одевают
все вокруг.
От Чумы с ее метлой
нет спасенья.
Ни тому, кто, натерпевшись
горя, ужаса и боли,
о кончине молит скорой.
Ни тому, кто в час последний
в смертном страхе
лицемерит пред Распятьем,
клянчит хоть минутку жизни.
Всех сметает без пощады
в холод смертный.
Это жалкое сметье,
прошлых дней трухлявый остов,
станет прахом и истает
у высоких Вечных врат,
у предвечного порога.
Там, за светлыми вратами,
на блаженных небесах,
платят розами сторицей
за терновый каждый шип.
Воет ветер, хлещет ливень.
По пустынным плоскогорьям,
по болотистым низинам
парой мертвые кочуют.
Муж с женой, качаясь, едут,
притороченные к кляче,
и дрожит она под ветром —
куль о четырех ногах.
Гулко хлюпает болото,
как во сне бредет коняга…
И везет она хозяев
к злачным пажитям небесным.
Ливень хлещет, ветер воет,
ворон кружит над добычей.
Идет-грядет чума
Кто же это?
Подол багровый,
дранный в клочья,
а сама страшная,
харя в морщинах,
дряблая, бледная,
изжелта-серая.
Взглядом злобным
исподлобья,
во тьме горящим,
точно у кошки,
ищет-рыщет,
насквозь пронзает,
точно шилом.
Идет-грядет Чума
горами-долами,
лесами-полями,
рекою-морем.
Хлопочет,
топочет,
костями грохочет.
Метлой и граблями
метет-загребает.
Сгребет она многих,
сметет она всех.
Матушка, к нам идет старуха!
В старом домике на склоне
потемневшем, в гору вросшем,
век не видят чужаков.
Если кто и лезет в гору,
значит, кум или знакомый,
гостя издали видать.
Он ручья не перешел,
как детишки спор заводят:
— Это Пер!
— Да нет же, Бьёрн!
— Вот те крест, что Пер с Обрыва!
Нарядил осенний вечер
в пурпур, в злато бедный дворик.
Листья шелестят, как шелк.
Отчего же ребятишки
вниз уставились и смолкли?..
Что такое? Что там? Кто там?
Будто мусорная куча,
что навалена за домом,
с места сдвинулась.
Не страшно?
Станет страшно,
если мерзкий куль тряпичный
подползает, точно вошь.
Вон к ручью уже подходит
и ступает осторожно
по трухлявому мостку.
У нее метла под мышкой,
у нее под мышкой грабли.
Следом вьются злые птицы
и клюют ее в затылок.
Страх господень!
Дети бросились в избушку,
жмутся к матери, кричат:
«Матушка, помоги!
Матушка, поскорей!
Внизу у протоки
гнилая старуха!
Такой образины,
такой страхолюдки
не видывал свет!
И мы не хотим.
Засовы задвинем,
щеколды защелкнем,
забьемся поглубже
к тебе под кровать!».
Видишь? Смотрит прямо окна —
зеленущим злобным глазом.
Может, все-таки не к нам?
Видишь? Подняла метлу,
принялась мести дорожку,
только камешки да листья
вихрем в воздухе летят.
Нищий
Ему знакомы
каждый пень,
каждый корень.
Все та же тропа,
все те же мысли.
Тропою он ходит
за годом год.
Мысли сложились
в простую песню:
«Мне знакома эта чаща,
мне знаком тут каждый шорох,
шелест, шум деревьев, тени,
блики солнца на листве».
Неблизок путь —
— о-ох, неблизок!
Дятел дробно
пробарабанит,
ворона каркнет,
белка цокнет,
и снова тихо —
так тихо,
что рокот ручья
пугает.
Чьи-то шаги?
Или померещилось?