на повороте
старуха-горбунья
с метлой и граблями.
Все ближе подходит,
башкой мотает.
В лицо вонзает
взгляд колючий,
косой и злобный.
И тянет сухую —
кожа да кости —
тряскую руку,
серую, с прожелтью,
в черных пятнах.
Реками-озерами
Пер-перевозчик колол дрова.
Эгей-ого!
Крепка колода, расколешь едва.
Помилуй боже!
А тут старуха — горбом спина.
Эгей-ого!
Как грех первородный, стара и страшна.
Помилуй боже!
«Пер, мне надобно в Эскеланн.
Эгей-ого!
Свези-ка меня через Йерреставанн.
Помилуй боже!»
Пер что есть силы лодку погнал.
Эгей-ого!
И видит довольный старухин оскал.
Помилуй боже!
Тут понял он, что за тролля везет.
Эгей-ого!
Пускай нечистый ее возьмет.
Помилуй боже!
«Не губи ты меня, голубка-Чума!
Эгей-ого!
Только жизнь сохрани, отвезу задарма!»
Помилуй боже!
Открыла Чума здоровенный том.
Эгей-ого!
И ну ворочать лист за листом.
Помилуй боже!
«Работа моя — на том берегу.
Эгей-ого!
Но и тебя пощадить не смогу.
Помилуй боже!
Беру я, кого повелит Господь,
эгей-ого!
Но твоя не узнает мучений плоть».
Помилуй боже!
Пер гребет домой через Йерреставанн.
Эгей-ого!
Метла выметает весь Эскеланн.
Помилуй боже!
На лавку он лег, воротившись в дом.
Эгей-ого!
И тотчас смертным забылся сном.
Помилуй боже!
Выметает каждый угол
Взялась Чума
выметать углы:
грабли прочь,
метла вернее.
Время не ждет,
никто не уйдет:
ни Пер, ни Пол,
ни стар, ни молод.
Вольготно Чуме:
хороша погодка —
темень да сырость,
то снег, то морось,
то лед, то слякоть,
то грязь, то кóлоть.
Метет метла —
только брызги летят.
Метла метет —
по углам и щелям.
Все безотрадно,
все прекрасно:
всюду мертвые,
всюду тленье.
Стены трещат,
рушатся балки.
Падают листья.
Воздух плачет
дождем и снегом.
Чума напевает
Тихо-тихо
я бреду.
Ни души
на побережье.
Лишь пустынный окоем
серый, сирый,
стынет в море.
Белые кости
море белит,
галькой о гальку
мелко мелет.
Погребальный
гимн прощальный
спет.
За великий
окоем
капля к капле
утекают
тихо-тихо
вслед утекшим
сотням тысяч.
Запустение
Осень оголила кроны.
Все, что летом зеленело,
трепетало в буйстве света,
устелило землю сплошь
покрывалом мертвых листьев.
Тусклый месяц одиноко
светит сквозь нагие ветви.
Только жухлая солома
шелестит на ветхой кровле.
Кроха Пер с сестренкой Кари
Кроха Пер с сестренкой Кари пó миру бродят одни.
Вымерли все, опустело селенье, остались только они.
Самых любимых на свете злая Чума прибрала —
мать и отца, обоих, вымела прочь метла.
Нет ни корочки хлеба у несчастных сирот,
но слез их никто не услышит, никто помочь не придет.
Только во сне забыли и голод они, и беду.
Отца и мать увидали в Господнем райском саду.
Чуть бросил тусклый месяц на землю бледный луч,
заворчало вдруг, заворочалось в отрогах окрестных круч.
«Слышь, Мордатая Гури, детишки-то помрут!
Неужто их не накормим, когда мы рядом тут?»
В ответ кто-то громко всхлипнул под самой под горой,
и снизу голос скрипнул, да жалостный, не злой.
«Впрямь, Коре Колченогий, дорога недалека:
снесу-ка я детишкам горшочек молока!»
Нянчили тролли малюток, покуда ночь не прошла.
Перу и крошке Кари Гури поесть принесла.
Укрыла их потеплее накидкой меховой
и гладила тихо-тихо лапищею кривой.
Тут месяц высóко в небе за тучу убежал,
как будто долго крепился, но слез не удержал.
Куропатка
Слышен звон коровьих ботал —
с гор бредет чужое стадо.
К нам спустилось, входит в Воге —
да не видно пастуха.
«Ох, видать, неладно дело
нынче в горном Юстедале!
Брат, в дорогу собирайся,
разузнаем, что к чему!»
В Юстедал пришла Чума!
Вот уж где не ожидали —
ветер, дующий с вершин,
больно резок для старухи.
Если кто был при деньгах —
тот давно уехал в горы,
чтоб укрыться поверней.
Но недаром говорится:
«Кто решил, что уберегся,
тот стоит ногой в могиле».
Глядь — старуха тут как тут: Вот и я!
Метлой взмахнула,
и во все концы