мор и страх, болезнь и язвы.
Кара Божия страшна.
По какой кривой дорожке
в Юстедал пробралась гибель —
только Господу известно.
Не найти в долине дома,
где бы кости не лежали,
где б не скалились из праха
человечьи черепа.
Никого живого нет.
И пришедшие из Воге
бродят в скорби молчаливой…
Вдруг — девчушка: точно пташка
всполошенная, мелькнула
и давай бог ноги в лес.
Догони ее попробуй!
Все равно что куропатка —
люди сходятся кольцом,
чтобы изловить беглянку,
а она — стрелою прочь.
Продирается сквозь чащу.
Ужас мечется во взгляде.
В кровь изранившись о ветки,
падает без сил в траву
и сквозь грохот сердца слышит,
как трещат сухие сучья,
голоса звучат все громче,
приближаются шаги:
Куропаточка попалась.
Что ни спросят у нее —
лишь кричит она и бьется,
хочет вырваться на волю.
Столько дней жила одна —
речь людскую позабыла.
Горько плачет Куропатка
о родителях, о доме —
страха, горя натерпелась.
Детские струятся слезы
прямо в сердце, пробуждая
чуткие живые струны.
Роза дикая растет,
распускаются бутоны.
А прозванье «Куропатка»
навсегда за ней осталось.
Это имя носит гордо
славный род ее потомков,
что доселе не прервался.
Кнут и тура
Помело Чумы ужасной
весь повымело Финдал,
не коснулось лишь двоих:
Кнута старого да Туры.
Что ни год — они дряхлеют,
со двора ступить страшатся.
А всего страшней, что сбились
старики со счета дней
и, не ровен час, пропустят
день святого Рождества.
Повалил однажды снег,
пышным мягким одеялом
укрывая Божий мир.
Догадались Кнут и Тура:
светлый праздник на пороге —
и вздохнули тяжело.
Молвит Кнут-старик супруге:
«Будь я чуточку сильней,
право, взял бы ноги в руки,
разыскал бы люд крещеный,
чтобы встретить Рождество
в должный срок, по-христиански.
А выходит, что тебе
отправляться в путь-дорогу —
ты покрепче моего».
Тура возражать не стала:
«Что ж, пойду во имя Божье,
плащ надену, башмаки,
подкреплюсь — и в путь-дорожку!».
Снег ложился тихо, мягко.
Долго Кнут смотрел с порога
вслед жене: во имя Божье
в дальний путь она идет.
Ох и снегу навалило —
по колено старой Туре:
еле-еле ковыляет.
Хоть одну живую душу
повстречать бы по дороге —
вот бы чудо Бог послал!
Что ли, глянуть в дол соседний?
Может статься, он не вымер?
Все бредет она, бредет…
Уморилась и присела:
«Годы знать себя дают.
Боже, сколько их прошло!
С каждым слабнем и дряхлеем —
всем под горку путь-дорога
да и в яму».
Вдруг отвесный горный склон
зычным голосом окликнул —
аж подпрыгнула старуха:
«Вставай, вставай, Тура!
Ступай хлебы ставить,
ступай Бога славить!
Завтра свято Рождество —
срок твой ровно до него!».
Тура с легкою душой
возвращается обратно,
под собой не чует ног:
разве можно усомниться,
коль гора сама сказала!
То-то радость Кнуту с Турой
в светлый праздник Рождества.
Мышиный хутор
Сотня лет прошла с тех пор,
как Чума опустошила
все окрестные селенья —
даже королей усадьбы
заросли дремучим лесом.
Как-то Гудбранн Медвежатник
в лес отправился на ловлю —
шкур да мяса раздобыть.
И в чащобе ненароком
не на ту свернул дорожку,
по какой ходил всегда.
Нешто бес его морочит?
То туда, а то обратно,
круг за кругом ходит Гудбранн —
а дороги нет как нет!
«Вот и след мой на траве, —
думает в сердцах охотник, —
Ты ж в медвежьей шкуре черт!»
А людей тут нет —
откуда?
Вот представьте: бор дремучий
пораскинулся на мили,
ельник черный, крона к кроне,
ствол к стволу, и все похожи.
Ни людской, ни скотьей стежки —
легче выберется вошь
из густой лохматой шубы,
мыслит Гудбранн про себя.
Что, охотник, делать станешь?
Успокойся-ка чуток —
так-то всяко будет лучше,
чем без толку чертыхаться
и с ума сходить, — тем паче
что никто тебя не видит.
Мыслит Гудбранн про себя:
«Рано ль, поздно ль, как-нибудь
а покажется дорога».
Только времечко идет —
а кругом все лес дремучий,
ни просвета меж стволов.
Вдруг — хвала тебе, Создатель! —
перед самым перед носом
избы встали чередой —
да большущие, чудные:
стены из огромных бревен
покосились, почернели.
Между ними — дикий лес,
к стенам елки подступают,
крыши мохом поросли,
а на нем растут березки.
Уж не хюльдра[5] тут живет?
Гудбранна продрал мороз!
Тотчас он себе поклялся,
что не станет пить ни капли,
не возьмет куска у хюльдры,
пусть хоть мед ему подносит
или пряников мешок.
Но и хюльдры-то не видно —
ни в дверях, ни за окошком.
И ни шороха, ни звука —
ни одной живой души.
Может, кто внутри остался
или след какой оставил,
мыслит Гудбранн
и берется за засов.
Все внутри покрыто пылью,
складки черной паутины